Проделки морского беса
Шрифт:
Но глаза граф прячет под полуприкрытыми веками. Высок или низок лоб, не поймешь: к самым бровям свисают кудряшки-букли от парика.
Матрозы, Иван и Тимофей, сидевшие снаружи, видно, заскучали вполголоса затянули песню про родную сторону, да про луга и леса да про зазнобушку, полонившую сердце молодецкое. Знатный иностранец пошевелил бровями, но ничего не сказал, только чуть быстрее стал перебирать свои четки.
Прошло еще полчаса. Голштинцы и датчанин храпели, граф кончил перебирать четки, спрятал их в карман, извлек из жилета золотые часы на золотой же цепи, отколупнул крышку, поглядел, который час, спрятал, достал другие часы, сверил с первыми.
Аким не выдержал, тяжело вздохнул — позавидовал. В Европах всякий знатный человек носит при себе не одну пару часов, потому что едины часы могут время неверно показывать, а коли имеешь две или три штуки, тут уж не ошибешься. А у них с Елизаром на двоих одни часы, да и не в золоте, а в свинцовом футляре; спрятаны в Елизаровом сундучке. И этих бы не было, кабы не морская служба. Попробуй добудь у нас в торговых рядах такие часики, как у этого графа! Ни за что не найдешь.
Карета продолжала так же быстро катиться вперед. Кучер изредка щелкал бичом, да мальчик почтальон иногда трубил, дразня любопытных собак. После этого овчарки долго заходились усердным лаем. Налетавший порывами с моря ветерок шелестел листвой придорожных деревьев.
Проехали несколько деревень. Деревни были чудные, не похожи на русские. Дома каменные, заборы тоже. Многие дома крыты черепицей, а у бедняков соломой, так же как на Руси, только солома добрая, не подгнившая и не раздерганная голодной скотиной. В последней деревне напоили лошадей, дали им отдых. Пассажиры вышли из кареты поразмять ноги.
— Как вам здесь живется? — снисходительно спросил граф у толстой немки в ушастом чепце, которая принесла крынку молока и кружки. — Солдаты не обижают?
Женщина вздохнула.
— И так и этак бывает, милостивый господин. Натерпелись немало. Не дай бог шведов или голштинцев. Все хватают, все крадут…
Елизар взглянул на голштинских подлейтенантов. Те пили молоко, уписывали ломти хлеба и будто не слышали.
— Датчане-то иногда платят, — продолжала крестьянка. — Вот русские ничего не берут без спросу [3] .
Подошел старик, снял рваную шляпу, издали стал кланяться. Потом опасливо спросил, отчего вчера учинилась такая страшная стрельба? Кто с кем сражался? Кто кого победил?
3
В русском воинском уставе, над созданием которого долго и тщательно работали сам царь и ряд выдающихся военных деятелей начала XVIII века, есть специальный пункт:
«О запрещении чинить обиды обывателям. Как в проходящих маршах, так и на квартирах не токмо в своей союзничей или нейтральной землях, но и в неприятельской под смертельным страхом запрещаетца дабы обид обывателям, контрибуции и прочего, какое б звание не имело, кроме указаного, что повелено будет, не брали. Такоже строения никаково не ломали и не портили и ничего ни в чем без писменного указу в вышеписанном не чинили, в чем ответ дать принужден будет фелтмаршал или аншефт, что войско не в добром ордере и порядке содержал, и не точию ответ дать, но в равной вине подлежит с преступлением яко попуститель на зло, ежели виноватым наказание по достоинству не велит учинить».
Любопытно, что этот пункт вписан в черновик текста рукой самого Петра I. Есть сведения, что воля царя соблюдалась неукоснительно.
Граф не ответил, небрежно вернул глиняную кружку, швырнул на землю монетку.
Крестьянка нагнулась, подняла, долго приседала, благодарила.
За деревней дорога стала хуже, вся в ухабинах. Карета заколыхалась, как на морских волнах, заскрипела, стекла задребезжали. Кучер поминутно щелкал бичом, покрикивал на лошадей. Въехали в лес, сразу стало темнее и прохладнее. Вдруг карета с ходу ткнулась в колдобину так, что под полом что-то хрястнуло. Матрозы соскочили с запяток, подсобили, колымага было выбралась из ямы и вдруг осела, завалилась одним углом.
— Выходите, господа! — закричал кучер. — Надо посмотреть, что случилось!
Случилось наихудшее из того, что могло случиться, — лопнула задняя ось. Дальше ехать было невозможно. Кучер глядел на сломанную ось, качал головой.
— Ай-яй-яй! Что мы будем делать, Ганс? Тут без кузнеца не обойтись.
Подросток почтальон решительно закинул свой рожок за спину.
— Может быть, сходить в деревню?
— В этой деревне кузнеца нет, — причитал кучер. — Надо идти в следующую…
— Нам недосуг ждать, — решил Елизар. — Придется идти пешим.
— Ясное дело, — согласился Аким.
Матрозы поспешно выгрузили багаж, сняли кушаки, прихватили за скобки сундучки, чтобы удобнее было нести. Стоявший неподалеку граф вдруг рывком скинул свой широкий плащ, свернул его, взял под мышку.
— Я с вами, господа, если вы не станете возражать, — обратился он к фенрихам. — Мое дело тоже не терпит отлагательства.
Молодые люди переглянулись.
— Так ведь идти немалое расстояние. Дай бог ночью добраться, — нерешительно сказал Аким. — Не лучше ли вам… abwarten… Обождать?
— Я хороший ходок, — усмехнулся граф. — Поверьте, лишний спутник, вернее, лишняя шпага и пара пистолетов при нынешних обстоятельствах не помешают.
Голштинцы и датчанин продолжали топтаться возле кареты.
— Мы, пожалуй, вернемся, — заявил датский капитан. — Я слишком дорого заплатил нашему королю за свой офицерский патент, ухнул на это почти все состояние, даже приданое сестры. Я не могу рисковать. Мне надо сначала дослужиться до командира роты, чтобы вернуть затраченные деньги…
— На солдатских харчах вернуть! — шепнул матроз Иван Тимофею. — Знаю я, как у немцев солдаты живут: хуже наших колодников в острогах.
— Ну что ж, сударь, ежели так, то мешкать нечего, пошли! — предложил Елизар.
Зашагали гуськом по обочине дороги. Моряки не привыкли к большим переходам, и вскоре оба матроза, тащившие сундучки, и коротышка Аким начали отставать, только граф и рослый Елизар шагали бодро.
После долгого пребывания на корабле русские радовались зелени, траве, пряному запаху леса. Правда, лес был не такой, как на Руси, где леса густые, нетронутые, всякого зверья пропасть. Здесь, в неметчине, лес не тот, даже птиц и то вроде мало; не слышно их гомона..
Прошли верст пять. Вдруг на повороте дороги увидели расчищенную — площадку, а на ней колодец, обложенный камнем, над колодцем бадья на блоке, на земле деревянная колода — поить скотину. Увидев колодец, уставшие матрозы припустили быстрее, так хотелось глотнуть студеной воды, обтереть потное лицо.
Елизар, шедший первым, раздвинул кусты возле площадки и вдруг попятился назад, услышав цоканье копыт на дороге.
— Хоронись! Может, шведы!
Матрозы, как лесные кабаны, шарахнулись назад, попадали на землю. И в тот же миг из-за поворота показалась лошадиная морда и синяя грудь шведского солдата. Швед привстал на стременах, огляделся, крикнул что-то назад. Рядом с первой лошадью показалась вторая. Шведы о чем-то посовещались, потом спешились и повели лошадей к колодцу.
Почти тотчас к ним присоединились еще четверо драгун. Старший, прибывший первым, продолжал поглядывать в ту сторону, откуда ему послышался шум и где лежали, притаившись, наши путники. Второй солдат подошел к колодцу, распутал веревку, начал спускать бадью. Несмазанный блок противно скрипел. Слышно было, как бадья плюхнулась в воду, заплескала, потом снова заскрипело. Солдат подхватил поднятую бадью за дужку, припал к краю, начал жадно пить, дал напиться товарищам. Затем шведы, напоив лошадей, достали из сумок какую-то снедь, расселись на траве закусывать.