Чтение онлайн

Едва кончил полковник свою речь, как в комнату во­шел высокий, стройный, прекрасный собою мужчина с ок­ладистою бородой, в черкеске, с кинжалом за поясом.

— Здравие желаю, ваш высокоблагородие! Требовать изволили.

— Здорово! Подожди-ка здесь; сейчас Али-Карсис бу­дет сюда.

— Как, ваш высокоблагородие! Али-Карсис, карамза­да?

— Да, он самый.

— Как он сюда попал? Ведь он был лучший мой кунак.

— Ну, так он тотчас придет ко мне в гости.

В это мгновение дверь отворилась. Вошел Пшемаф, за ним лекарь Мустафа, потом Али-Карсис, а позади всех то­варищ разбойника.

Али-Карсис был очень высокого роста, чрезвычайно ши­рок в плечах и тонок в перехвате. Судя по лицу, ему мож­но было дать лет сорок. Он не был вовсе худ, но мог на­зваться сухим мужчиною. Черты лица его были правиль­ны; подстриженная, черная борода соединялась с уса­ми, нос продолговатый, румянец здоровья пробивался на смуглых щеках. В его лице не было ничего особенно замечательного, кроме дерзкого взгляда. Черные, блестя­щие глаза, несколько нахмуренные от повисших густых бровей, придавали его лицу выражение, вселявшее неволь­ные опасения. Взгляд будто говорил, что он не умеет по­коряться, а знает только повелевать. Никогда и ни от чего взор его не опускался, он смотрел смело и самонадеянно, но выражение лица его менялось, когда он сводил глаза с одного предмета на другой. В нем обнаруживалось какое-то пренебрежение ко всему. Одежда карамзады состояла в про­стой длинной черкеске темного цвета, из-под которой на гру­ди блестела на белом бешмете кольчуга. Руки также были защищены кольчатыми наручами, приделанными к нало­котникам; из-под наручей виднелась пунцовая материя, которая предохраняла тело от трения о сталь. Восемнад­цать патронных хозров, заткнутых обернутыми в тряпки пулями, вложены были по обеим сторонам груди в гаманцы черкески. Длинные рукава, оборванные к концу, служи­ли доказательством, что разбойник, находясь в горячих боях, выпустив все хозры, вынимал запасные заряды и, не имея чем обернуть пули, рвал, как водится, концы своих рукавов. Черкеска его в некоторых местах была простре­лена и не зачинена. По черкесскому обычаю, там не кладут заплат, где пролетела пуля. Удары шашки обозначались уз­кими сафьянными полосами, нашитыми изнанкою вверх на тех местах, где было прорублено. В правом гаманце виделся рожок с порохом; на поясе висел большой кинжал с ру­кояткою из слоновой кости; рядом с кинжалом заткнут был спереди пистолет, другой виделся на правом бедре, а третий был заложен сзади за пояс шашки. Войдя к пол­ковнику, он придвинул этот пистолет наперёд, придержи­вая за выгиб правым локтем — азиатская привычка, проис­шедшая от опасения, чтобы враг не выхватил внезапно ору­жия! Спереди к правому боку висели серебряная жерница, сафьянный мешочек с запасными пулями и кремнями и большой черный рог с порохом. На левом боку была шаш­ка. Из-под черкески виделись ноговицы из темного сукна с красною нашивкою для прикрытия той части ноги, кото­рою всадник касается до коня. На ногах были желтые вычетки*, а сверху красные чевеки** с серебряною тесьмою на швах, на голове черкесская шапка с белым околышем из длинношерстной овчины, ружье осталось на квартире Пшемафа. Товарищ Али-Карсиса носил почти тоже одея­ние, с тою только разницею, что шапка его была опушена черною овчиною; он казался человеком лет тридцати, был довольно строен и очень смугл; в беглых маленьких гла­зах его выражались хитрость и лукавство; каждый из них держал в руке плеть, а на большом пальце правой руки имел стальное кольцо, необходимое, чтобы взводить курок и при стрельбе наскоро выдергивать ружейный шомпол из ложи. Когда Али-Карсис вошел, полковник встал с места и, подошел к нему, сказал:

— Здравствуй, Али-Карсис! Давно уже мне хотелось видеться с тобою; кажется, нам друг на друга не за что сердиться.

— Али-Карсис благодарит ваше высокоблагородие,— молвил переводчик,—и говорит, что сам давно желал све­сти с вами знакомство, но все не было случая. Ваше имя в уважении у. черкесов; они вас любят и хвалят; лишь толь­ко карамзада узнал, что вам желательно его видеть, он без опасения тотчас приехал.

— И прекрасно сделал!—отвечал полковник.— Он здесь так же безопасен, как у себя в доме. Очень желал бы, что­бы ему слюбилось с русскими и чтобы он, наконец, поки­нул свою трудную, опасную жизнь.

— Али-Карсис находит,—говорил толмач,—что в его настоящей жизни нет более опасностей, чем в другой: че­ловек не вечен, и смерть, когда час настанет, найдет везде свою жертву равно на постели, как и в. бою; а покуда су­дьба над человеком не свершится, для него так же безо­пасно быть в сражении, как и дома. Он сам находит из­бранную им жизнь несносною; но делать нечего! Али-Кар­сис был прежде мирный, богат и слыл лихим молодцем. Его увлекли злые люди к воровству лошадей и грабежам разного рода по линии; потом с него же без пощады та­щили разные пожитки, будто желая задарить начальство и потушить какое-либо подозрительное дело, за которое гро­зит ему ссылка в Сибирь. Видя, что таким образом его со­стояние приметно истощалось, он начал отказываться ездить на хищничество.

* Черкесская обувь из сафьяна, заменяющая носки.

•• Черкесская обувь, надеваемая сверх вычеток,

Тогда ему сделалось еще хуже преж­него: сильные сообщники не переставали его притеснять; наконец, еще и возобновили два затёртые дела, где все подозрения падали весьма справедливо на карамзаду, ко­торый по наущению тех же сообщников увел казачьи та­буны; хотя сами они, выбрав из них лучших лошадей себе, отправили в полумирные дальние аулы. Однажды проведал кунак разбойника, что Али-Карсис на следующий день должен быть представлен и отправлен к суду в город, и оттуда в Сибирь. Узнав об этом, Али-Карсис бежал в горы. Имение его разграблено было сообщниками. Ему ничего не оставалось более делать, как пуститься на разбой, что­бы содержать себя грабежом. Теперь, если б он и захотел покинуть трудное свое поприще, не может, потому что, во- первых— не имеет, чем жить, во-вторых — прежние друзья, видя в нем человека опасного, который может открыть на­чальству все их поступки, подкупят убийц и лишат его жизни.

— О! Не думай так, Али-Карсис!— возразил полков­ник.—Нет ничего, кроме бога, милостивее нашего прави­тельства и милосерднее отца нашего, великого царя. Ты сам должен это знать из множества примеров над твоими единоземцами.

— Да разве нашему брату затевать тяжбы?—спросил Али-Карсис с язвительною улыбкою.— За Кубанью боятся писать бумаги против сильного врага: как раз подошлет убийц и истребит тех, которые думают приносить жалобы.

— Что об этом говорить!— молвил полковник.— Скажи- ка лучше, давно ли ты делал прорыв на линию?

— Давно! Теперь не время, лошади не в силе.

— Так везде спокойно?

— Везде; только на днях где-то выше удалось семи во­ришкам переправиться за Кубань, захватить в плен одного казака с двумя лошадьми да женщину с прехорошенькой девочкой; они возвратились восвояси, не будучи никем за­мечены. Уверяют, будто девочка родом тавлинка. Откуда возьмется здесь тавлинка?

— Где же эти пленные?

— Близ моей деревни.

— Нельзя ли их выкупить?

— Казака и женщину можно, а девочку не думаю: ее купил набожный старик, который ни за что не согласится отдать правоверную русским — ведь наши старики боятся, чтобы дети не забыли своей веры. Чего доброго, она, пожа­луй, погубит свою душу!

— Девочки мне не нужно, а о казаке и женщине я уз­наю, те ли это, о которых я думаю. Пожалуйста, Али-Кар­сис, сторгуй их и дай мне знать, чем ты кончишь.

— Хорошо.

—Кто же, полагаете вы, полковник, могут быть эти пленные?—спросил Пшемаф.

— Разумеется, люди, провожавшие маленькую тавлин- ку Александра Петровича!

— Неужели они?

— Непременно!

Пшемаф задумался; потом предложил Николаше выку­пить любимицу своего брата, но этот очень сухо отвечал, что в такие дела не входит; девочка ему не нужна, а де­нег у него столько нет, чтобы сорить на подобный вздор. Кабардинец говорил об удовольствии, которое принесет Александру выкуп Айшаты, но все убеждения его были на­прасны — Николаша не хотел их слышать. Если брат вы­здоровеет, то сам сможет распорядиться, как хочет. Видя, что от него ничего не добьется, Пшемаф обратился к пол­ковнику с тою же просьбою, но старик думал лишь о своей обязанности — выкупить казака и женщину. Исполнив ее, он обещал не упустить случая сделать приятное и Алек­сандру Петровичу.

Это успокоило молодого кабардинца, который рассчи­тывал, как бы воспользоваться присутствием Али-Карсиса и выкупить посредством его Айшату. Александру Петрови­чу говорить о том было невозможно, он лежал в горячке; одна надежда Пшемафа была на отца Иова. Но священ­ник снабдил малютку деньгами при отправлении, быть мо­жет, последними. Пшемаф решился на одно средство* ко­торое оставалось: отказаться от Кулле и употребить день­ги на выкуп Айшаты. Он пошел от священника опять в дом полкового командира и, найдя в комнате одного Мустафу, сообщил свое намерение, одобренное лекарем.

Разбойник и переводчик скоро возвратились назад. Полковник, желая угодить Али-Карсису, предложил ему яства, но последний отказался под предлогом уразы*, про­стился со стариком и вышел.

Пшемаф просил карамзаду отложить на время похи­щение Кулле и отдал ему деньги на выкуп тавлинки. Раз­бойник взял их, но предупредил кабардинца, что, быть мо­жет, возвращение девочки замедлится несогласием ее хозяина; а чтобы украсть Айшату, надобно прежде с нею ознакомиться.

• У раза — весенний магометанский пост, так называемый от имени праздника, его оканчивающего.

Он хотел на днях побывать опять по одному делу у полковника и тогда дать ответ Пшемафу. После этого Али-Карсис отправился с товарищем обратно за Кубань.

Александр Петрович поправлялся от горячки, но рана его была еще в худом положении: все предвещало, что он должен лишиться руки. Николаша день ото дня скучал бо­лее и более: досада, что ему не шлют денег из дому, опа­сение остаться по этой причине слишком долгое время в этой скучной станице —все раздражало его. В самом деле, что могло его тут развлечь? К занятиям он не привык, не любил деятельности, был слишком ленив и холоден ду­шою, слишком равнодушен, чтобы извлечь приятное из этой военно-сельской жизни, в которую попал почти поневоле. Еще прежде не радовали его даже шумные удовольствия большого света; в нравственном отношении он был подо­бен людям, доведенным болезнями и сильными лекарства­ми до того, что на них не производят действия ни испан­ские мухи, ни алкоголи. Дружбы к брату, как и ни к кому на свете, он не питал, а старался угождать отцу и матери лишь потому, что ему нужны были деньги. Мечтал он, буд­то любит Елизавету Григорьевну, но в этом только обма­нывал себя: все чувства к ней заключались в самолюбии, удовлетворенном том, что она отличала его одного из всей среды поклонников. Тоска томила его, он сделался тяго­стным не только для себя, но и для других. Александр всеми силами старался развлечь брата или по крайней ме­ре заставить его неприметно убить время; устраивал для него охоты разного рода; предлагал ему своих лошадей. Это делал он из сожаления, или только чтобы в собствен­ных глазах скрыть омерзительную картину того низкого малодушия, того душевного разврата и падения, которые не холодны к одному мелочному расчету и взвешивают вы­году каждого шага, движения, слова. Николаша не пости­гал однако ж наслаждения предаваться воле скакуна и мчаться свободному, как воздух, куда глаза глядят, без­отчетно рыскать по полям, ровным, как ладонь, или укро­щать дикого коня. Такое наслаждение не было доступно ему; он не способен был ощущать того самодовольства, которое происходит от сознания в себе силы и могучей во­ли, обуздывающих неукротимое животное. Новизна нра­вов, среди которых он находился, не возбуждала его вни­мания. Он дивился, почему брат его сожалеет, что не ви­дел Али-Карсиса, человека совершенно дикого, вовсе не занимательного в комнате и опасного в поле, но более всего изумляла Николашу привязанность Александра к двум пленным детям, не приносившим ему никакой существен­ной пользы. Он почитал это верхом малодушия, удивлял­ся, как человек, преодолевший столько бедствий, может до того быть слаб и постоянно нежен к двум ничтожным су­ществам, что впал в горячку по глупости одного из них, которому^вздумалось наскочить на пулю! Все вместе, столь противоположное с его образом мыслей, заставило нашего героя потерять уважение к брату. «Нет, Александр пустой человек! Довольно глуп и очень малодушен!»—так рас­суждал он про себя.