Чтение онлайн

Тем не менее, я признателен именно Багряку, который фактом своего существования позволил мне не прервать дыхания, сохранить возможность писать и даже публиковаться (правда, не под своим именем, а под Багрякским). Кстати, в нашем содружестве никогда не было бытовых ссор (кроме творческих), и "мальчишники" мы устраивали, пока был Дима, а после него довольно скоро иссякли. Сначала ушли темы, потом уплыла фантазия и поубавились силы: возраст. Дети выросли, пошли внуки. Правильно ответил однажды на мой вопрос профессор Вотчал (почему мне, еще не старому человеку, скучно жить?): происходит нормальный процесс умирания организма, но только не надо грустить, мой молодой друг.

Как нам, Багрякам, не грустить, если мы становились разными, что сразу ощутили эту зловредную разность? Не о деньгах речь, не о должностях, даже не о здоровье: интересы появились несостыкованные, несовместимые. Примеры приводить нет резона, доказывать - тоже. Посмотрите на наше общество, в котором мы живем, и найдете все доказательства и смысл в моих словах. Багряк не подал в суд на развод, остался как если бы в "гражданском браке": хочешь - живи вместе, хочется разбежаться по разным квартирам - беги. Понятно, о чем я говорю? Мы хорошо поняли: больше никогда мы не сварим одну кашу на всех.

И все же, и все же...

Между тем эта странная блокада наконец была прорвана.

Я постепенно начал публиковаться во многих газетах, уже официально работал в "Огоньке", часто печатался с большими и заметными статьями. К этому моменту Багряк, как выше было сказано, тихо растаял на наших глазах, словно ледышка. Больше мы ни разу не собирались, последний раз увиделись на похоронах и на поминках Димы Биленкина. Комар и Слава отмалчивались, если я заговаривал о повести "Профессия: иностранец".

Через два года (в 86-м) я по-партизански отнес рукопись Грише Бакланову в "Знамя". Через неделю "главный" журнала официально обратился в пресс-центр Госбезопасности, и тут неожиданно выяснилось, что там для меня приготовлен "подарочек" от моего соавтора по Багряку.

Предварительно меня пригласил к себе на Лубянку руководитель пресс-центра Владимир Сергеевич Струнин, чтобы сделать несколько поправок по тексту, да и то в виде предложения. Сидели мы в кабинете в креслах, нам подали бутерброды, чай, если угодно - кофе в специальных маленьких чашечках (вам с сахаром?
– вот кусочки, каждый завернут в бумажку, как в поездах дального "плавания"). На столе у Струнина я увидел рукопись, пришедшую из журнала, а "Губаревского" варианта не заметил и даже спрашивать не стал. Захотел бы Владимир Сергеевич, сам бы сказал: вот, мол, еще раз вас почитали. Нет, ни слова: повесть была здесь свежевыпеченной. Как принято "там" (наверное), начал Струнин разговор с погоды, с семьи, со здоровья, а уж затем аккуратно - к делу. От имени руководства - общая благодарность за отличное исполнение работы. Если вы не возражаете, сказал полковник Струнин (тогда же я обратил внимание на то, что все высокопоставленные кагэбешные чиновники, как один, полковники, даже если они и генералы, и общаются с окружающими, говорят о себе не "я", а непременно "мы"), попросим вас, прежде всего, избегите, пожалуйста, двух слов с (извините) пошлой оскоминкой "шпион" и "нелегал", в нашем ведомстве за границей работают только "разведчики"; я не возразил. Кроме того, малюсенькая просьба переправить слово джентльмен (в самом начале повествования, когда в зале при первой встречи с Молодым вокруг него сидели, как я написал, "джентльмены"), так вот, заметил Струнин, ежели вы не против, назовите их "коллегами", хотя все они, как вы понимаете, истинно джентльмены. Я понимал. Даже то, что сотрудники пресс-центра, дотошно рукопись проверяющие на "точность и целесообразность", читали ее по диагонали. У меня было в тексте написано, так я специально "проверял" их: Конон Трофимович Молодый родился и вырос... (и шел московский "точный" адрес, к которому мой герой никакого отношения не имел, но позже мы о моих "проверках" на грани фола еще поговорим). Возможно, они нарочно хотели обнародовать неправильные данные об известном разведчике, то есть дать "дезу"; а - зачем? Больше того: неужели я сам выполняю чей-то специальный заказ, являясь рупором или слепо-глуховатым орудием в руках нашей зарубежной разведки, продолжая сладко петь о тех же "тайнах" все того же "двора"? Ладно, предположим, что именно так: допрыгался? Прикуси язык! В самом конце полуторачасовой беседы Владимир Сергеевич открыл в моем присутствии сейф, вынул из него возжеланный мною знаменитый гербовый штамп и буднично шлепнул по первой странице повести. И - все!?

Нет, еще один нежданный подарок спокойно вручил мне Владимир Сергеевич, сопроводив такими словами: любому редактору любого калибра должно знать, что изменения в тексте можно делать лишь с письменным уведомлением пресс-центра Комитета и с его согласия. Я воскликнул: даже чисто редакционную правку? отлично зная болезненный зуд, амбициозность и страсть к вкусовой правке любого редактора. Даже запятую нельзя трогать, - ответил Струнин, - вы же помните: "казнить нельзя помиловать"? Так и в нашем деле: отныне ваш текст неприкосновенен. Это был воистину царский подарок.

И мы пожали друг другу руки.

Но почему же они целых два года держали рукопись дома у Володи Губарева, хотя Струнин потом откровенно сказал, что мою рукопись видит впервые; (стало быть, у Володи ее не держали?) Действительно, с каким смыслом? Возможно, сработал "испорченный телефон": одни были уверены, что еще не созрело время для публикации "такой" повести, а другие хотели, чтобы когда-нибудь я сам обо всех перепетиях "ведомства" рассказал читателю? Ну что ж, вот и рассказываю. Похоже, главным принципом разведки (не только отечественной и "родной") является великая и мудрая формула, изложенная в Коране, переадресованная мною из будущего времени в прошлое: "Все было так, как должно быть, даже если это было наоборот"? Поверить, что они вообще не работали над рукописью, не могу и не верю в злонамеренность ведомства и своего старого друга-коллеги. Тем более что Володя, каким-то образом узнав, что повесть (уже не Багрякская, а под моей собственной фамилией) набрана в журнале "Знамя", в одно прекрасное утро позвонил мне домой с предложением целый кусок (он сказал "кусище" на полосу) опубликовать в виде рекламы "знаменского" варианта в его "Правде".

Я был в смятении.

К этому времени выяснилось, что после скоропостижной кончины Конона Трофимовича я оказался единственным обладателем бесценных воспоминаний легендарного человека. Получилось, что можно расценивать это как неожиданное избрание Молодым меня на роль исполнителя его последней воли. Я тогда же понял: никакое "ведомство" не позволит случайной "журналюге" обнародовать рукопись чужого для них автора. Помню, я даже обиделся на самого себя, как на человека из не "их" круга. А как я мог им стать, тем более с моим языком, наивностью и происхождением. Справедливости ради, скажу: уходя от жестокой и зловредной цензуры, я всегда знал, что на шаг вправо или шаг влево они отвечают мгновенной реакцией, стреляя на поражение. И все же "бежал их" (как говорили в старину), то есть публиковал материалы острые и брался за вес для себя непосильный. И "брал на грудь", пользуясь способом единственно точным: идти с этой публикой только "на вы", не юля и не вибрируя. Терпеть не мог фиги в кармане, но уж пользоваться эзоповым языком мне сам Бог велел: читатель, к счастью, умный и всевидящий.

Возвращаясь к рукописи, прежде всего вспомню добрым словом Бакланова, рискнувшего взять тяжкий вес с моей груди и толкнувшего вверх, напрямую обратившись в ведомство, а не к "родному" цензору: добился-таки визы в КГБ. Именно Гриша смело сработал, точно оценив общую политическую ситуацию в стране, начавшуюся "перестройку": возразить ему никто не решился. Начался 87-й год. Публикация о миллионере Гордоне Лонгсдейле, английском сэре, оказавшемся Кононом Трофимовичем Молодым, была чуть ли не первой ласточкой, перелетевшей не только Ламанш, но и все проливы между запретами цензуры и живым интересом многочисленных читателей.

Первыми были и "огоньковцы", опубликовавшие отрывок повести, да еще с подливой невероятной пикантности: Виталий Коротич сам попросил у Бакланова право и возможность провести с "Профессией..." первую брачную ночь. В родном "Огоньке" дал отрывок (естественно, сославшись на любезное разрешение "Знамени"), назвав его "Анфас и профиль Конона Молодыя" (август 1988-й). Дали две фотографии: на первой Донатас Банионис с Кононом (на съемках фильма "Мертвый сезон"), а на второй впервые были представлены читателю три (чуть не сказал богатыря, хотя близок к истине) легендарных разведчика экстракласса: Рудольф Абель, Конон Молодый и... "их коллега" (по мысли редакции - человек, лицо которого "пока" нельзя открывать широкой публике, он действующий и находится сейчас в самом логове). Вот передо мной эти фотографии, я тогда их видел и нынче смотрю: третьим был хорошо известный (в узких кругах) Ашот Абгарович Акопян, один из резидентов, уже давно живущий в Москве и работающий в аппарате госбезопасности. Изобретение "огоньковцев": никто не знает какого-то "Ашота", зато контуры на фотографии дают материалу особый шарм: человек "там", мы его помним и за его судьбу опасаемся. Толпа за этим номером журнала стояла прямо на первом этаже редакции: джинн пробкой вылетел из бутылки.

Помню, сижу у замглавного Льва Гущина, входит Коротич: благодарю за достойный материал, Валерий (цитирую по памяти и по смыслу), вы хорошо сработали. (На людях мы были с главным на "вы", наедине на "ты": Виталий и Валерий, так сложилось.) Вместе выходим из кабинета Льва, и в коридоре, хитро улыбнувшись, Коротич шепотом: у тебя какое звание, если не секрет? Я совершенно серьезно и тоже шепотом: полковник, но платят маловато, вот видишь, приходится подрабатывать халтурой, только никому не говори. Расходимся, Виталий уверен, что мы совершили выгодную сделку: удачно продали-купили государственную тайну. Через день: приветствую, господин полковник!
– Здравия желаю, господин майор, а меня поздравь!
– Ну да?
– Вчера за публикацию в "Огоньке" представлен к генералу.
– Прими поздравления, генерал!
– Служу журналу!

Две "физии": лукавая и серьезная, и обе не знают, чья рожа придуривается, а чья в простодушной радости. Впрочем, я истину знаю, Коротич вряд ли будет ее знать и торговать ею, как иностранными презервативами: чужой тайной-лажей. Где-то скажет не без удовольствия: у меня в штате сотрудников "оттуда" человек... десять! Не лыком шиты. Я каждого в лицо знаю: раскусил. В качестве анекдота доложу читателю, что и Коротич посягнул на текст, желая поправить что-то пустяковое уже в гранках; я, конечно, не возразил, сделав скорбную физиономию, и заметил апропо: Виталий Алексеевич, вам придется звонить "им" в пресс-центр, вот телефончик. "Раскусивший" всех, звонить все же не решился, испытывая генетический страх перед гэбешниками и позабыв о новых временах с Горбачевым, идущим впереди со знаменем перестройки в руках.