Чтение онлайн

— У меня для вас новость, — говорит хозяйка. — В наши дни никто не остановится в отеле, название которого отдает мемориалом или, попросту говоря, гробницей.

— Да уж, конечно. — Теперь папа — живое воплощение сарказма. — Прошлое мертво, и пускай мертвые хоронят своих мертвецов, не правда ли?

И тут же он разражается торжественным, правда, несколько беспорядочным, философским монологом на тему глубокой интегральной взаимосвязи прошлого, настоящего и будущего; ведь кто, как не он, доживший до шестидесяти шести лет, должен знать о ней все, а стало быть, просто обязан поделиться своим знанием с представителями младшего поколения, особенно с теми из них, кто, похоже, возлагает на него определенную ответственность за собственные несчастья.

Я не знаю, то ли вмешаться, то ли вызвать «скорую помощь». Увидев, как дело всей его жизни пошло прахом, попав в неумелые руки этого жалкого подкаблучника и его стервы жены, папа может разрыдаться, а может, и рухнуть замертво. И трудно сказать, какая из двух возможностей более вероятна.

Интересно, почему на протяжении всего этого уик-энда меня преследует мысль о том, что он вот-вот умрет, о том, что к ближайшему понедельнику я непременно стану круглым сиротой?

Папа все еще полон сил — и все еще несколько не в себе, — когда мы садимся в машину, собираясь в обратный путь.

— Откуда мне было знать, что он окажется хиппи?

— Кто, папа?

— Тот парень, который купил у нас гостиницу, когда мы потеряли маму. Думаешь, я продал бы наш отель какому-то хиппи? Я еще в своем уме! Но мужику было лет пятьдесят. Какое мне было дело до того, что он носит длинные волосы? Что я, ретроград какой-нибудь, чтобы ставить в вину человеку такое? И что она имела в виду, когда завела речь о всякой швали и о Хью Хефнере? Она ведь не то имела в виду, о чем я подумал, или все-таки то?

— Она имела в виду лишь одно: они прогорают, причем стремительно, и им это, естественно, очень не нравится. Послушай, она, конечно, дрянь, каких еще поискать, но ведь и ей можно посочувствовать: банкротство всегда банкротство.

— Да, но я-то в чем виноват? Я оставил этим людям курицу, несущую золотые яйца, я оставил им традицию, я оставил им репутацию, я оставил им надежную клиентуру. Единственное, что от них требовалось, — придерживаться прежних правил. Единственное, Дэйв! «Лыжня». Подумать только, «Лыжня»! От одного этого слова мои постояльцы бросились врассыпную. Есть люди, которые могут основать гостиницу в песках Сахары, и она будет процветать. Но есть и другие: передай им процветающий отель в благословенном оазисе, и он у них захиреет и зачахнет.

— Что правда, то правда.

— Сейчас, оглядываясь назад, я поневоле удивляюсь тому, сколь многого мне удалось добиться. На ровном месте, с чистого листа, будучи никем и ничем. Я ведь, Клэр, начинал поваренком, которому доверяли только пищу легкого приготовления. Волосы у меня тогда были черные, как вот у него, и густые, верите вы этому или нет…

На соседнем сиденье Барбатник дремлет, склонив голову набок, как будто его душат гарротой. А Клэр, радостная, приветливая, щедрая, преисполненная терпимости Клэр, по-прежнему улыбается, внимая рассказу о нашей гостинице и ее немыслимом процветании под заботливым управлением предприимчивого, изобретательного, властного, хитрого и вместе с тем справедливого человека, который начал свой неуклонный подъем на вершину с того, что был никем и ничем. Да найдется ли на земле хоть кто-нибудь из числа живущих, способный сравняться достоинствами с единственным героем этого апологетического рассказа? Да отступил ли хотя бы на йоту от жизненной правды (не говоря уж о правдоподобии) сам рассказчик? И в чем же он в таком случае постоянно себя винит? В моих несовершенствах, иначе говоря, в сыновних грехах? Ах, если бы последнее слово обвиняемого было хоть самую малость короче, любая коллегия присяжных без малейших колебаний вынесла бы единогласный вердикт: «Невинен как младенец!». Присяжные и в совещательную комнату заходить не стали бы.

Однако краткость — это как раз то, чего недостает сегодняшней речи отца. Он говорит без умолку до самого вечера. Сначала нависает над Клэр на кухне, где она готовит салаты и сладкое. Когда она сбегает от него — принять душ и переодеться к ужину (да и отдохнуть от его трескотни тоже), он выходит во двор, где я жарю мясо на открытом огне, и пристает уже ко мне.

— Послушай, а я не рассказывал тебе, как меня пригласили на свадьбу его дочери? Такое вообще бывает раз в тысячу лет. Мне пришлось поехать в Хемпстед отдать в починку миксер твоей тетушки — ну, ты знаешь, такая штуковина, она у нее в кухне лежит на верхней полке, — и попробуй угадать, кому принадлежит тамошняя мастерская по гарантийному ремонту мелкой бытовой техники! Ни за что не догадаешься, даже если ты этого человека все еще помнишь.

Но я догадываюсь. Этот человек — мой персональный маг и чародей.

— Эрби Братаски, — говорю я ему.

— Точно! А что, я тебе это уже рассказывал?

— Нет, не рассказывал.

— Но это именно он! И, представь себе, этот паскудник (последнее слово он произнес по-русски) стал большим человеком! И дела у него идут превосходно. У него мастерская по гарантийному ремонту, у него магазин мелкой бытовой техники, а сейчас — он сам мне об этом сказал — Эрби связался с какими-то япошками, причем с компанией покрупнее «Сони», и будет их единственным дистрибьютором на всем Лонг-Айленде. А дочь у него просто куколка. Он показал мне ее фотографию. И вдруг, ни с того ни с сего, два дня назад получаю по почте такое, знаешь ли, роскошное приглашение. Я хотел захватить его с собой, но, черт побери, забыл, потому что к тому времени уже полностью уложил вещи.

Полностью уложил вещи за два дня до отъезда!

— Но я перешлю тебе это приглашение, оно тебе тоже наверняка понравится. Послушай, я тут подумал — это была всего лишь мимолетная мысль, и никак не более того, — а что, если вам с Клэр поехать со мной, я хочу сказать — на свадьбу? Вот уж Эрби-то удивится.

— Что ж, я над этим, пожалуй, поразмыслю. А скажи, пожалуйста, как выглядит сейчас Эрби? Каким он стал, ведь ему уже за сорок?

— Вообще-то ему лет сорок пять — сорок шесть. Но все такой же живчик, и язык как бритва, и смотрится отлично, точь-в-точь как тогда. Он и килограмма с тех пор не прибавил, и волосы всё такие же пышные; честно говоря, настолько пышные, что я подумал: а может, это парик? Да, пожалуй, если хорошенько призадуматься, то получается, что парик. И по-прежнему все такой же загорелый. А что ты думаешь насчет этого? Должно быть, загорает под ультрафиолетовой лампой. И, Дэйви, сын у него тоже есть; маленький такой мальчуган, и, представь себе, он уже играет на барабане! Я, разумеется, рассказал Эрби про тебя, а он ответил, что никогда на твой счет и не сомневался. И уже все про тебя знает. Прочитал о твоей университетской лекции и даже мельком видел отчет о ней в местных теленовостях. Он сказал, что хвастает тобой перед всеми своими клиентами. Ну и что ты на все это скажешь? Эрби Братаски! Да, кстати, а как ты догадался, что речь пойдет именно о нем?

— Просто предположил.

— Предположил и, надо же, не ошибся. Да ты телепат, мальчик мой. Ах, какое восхитительное мясо! Ну и почем оно здесь за фунт? Давным — давно, в мое время, такая вырезка стоила…

И мне хочется обнять его, притиснуть неумолкающий рот к моей груди и сказать ему: «Все в порядке, здесь все тебе рады, и никуда тебе больше не нужно уезжать». Но, строго говоря, нам всем придется съехать отсюда меньше чем через сто часов начиная с настоящей минуты. И, пока смерть не разлучит нас, бесконечная близость отца с сыном и бесконечная пропасть между ними сохранятся в одной и той же обескураживающей пропорции, возникшей едва ли не с самого моего рождения.

Стоит Клэр вернуться на кухню, как он оставляет меня следить за догорающими угольями и устремляется в домик «полюбоваться ее красотой». Успокойся, кричу я вслед ему, но с таким же успехом можно было бы призвать к спокойствию маленького мальчика, которого впервые взяли с собой на стадион «Янки».

А моя янки усаживает его лущить кукурузные початки. Но, разумеется, никто и ничто не мешает человеку, который лущит кукурузные початки, болтать не закрывая рта. На пробковом щитке, который Клэр прибила над мойкой, прикреплены наряду с несколькими рецептами, вырезанными из «Таймс», фотографии, присланные ей Оливией из Винъярда. Сейчас до меня доносятся их голоса: папа и моя девушка обсуждают детей Оливии.

Оставшись в одиночестве на все время, пока не дойдет до готовности мясо, я наконец выкраиваю минутку на то, чтобы вскрыть конверт, присланный мне из университета: я получил его на почте в городке, когда приехал туда встретить папу с другом, и с тех пор так и таскал в заднем кармане. Вскрыть его раньше я не озаботился, потому что это наверняка было не то письмо, которого я теперь ожидал со дня на день (да и изо дня в день тоже), не ответ из университетской типографии, куда я по возвращении из Европы передал окончательную версию своего эссе о «Человеке в футляре». Нет, письмо, извлеченное из заднего кармана, было переслано на мой факультетский адрес с кафедры английского языка и литературы Христианского университета штата Техас, и оно впервые за весь день принесло мне истинное и полноценное облегчение. Ох уж этот Баумгартен, шутник и греховодник, каких еще поискать!