Чтение онлайн

Несмотря на все принятые меры, сон не идет, а вставать уже через шесть часов. Чем больше волнуешься о необходимости скорее уснуть, тем труднее засыпаешь. В разговоре с Расселом я не кривила душой – раннее утро действительно люблю, однако любовь ослабевает, когда уже девять вечера… десять… пол-одиннадцатого, и вставать через три с половиной часа.

В конце концов я сажусь, открываю ноутбук и беру напрокат HD-версию «Ловушки для родителей» за три доллара девяносто девять центов. Когда та Линдси Лохан, которая из Великобритании, летит в долину Напа, чтобы познакомиться с Деннисом Куэйдом, я засыпаю.

Будильник звенит в 2:30, потом в 2:40, и наконец в 2:47 я заставляю себя подняться, удовольствовавшись несколькими часами сна (хотя воспоминания о скандале с выброшенной статуэткой вызывают желание залечь в спячку до весны). Бросаю косметику в сумку и, спотыкаясь, бреду к машине. Иногда я делаю макияж дома, иногда на работе, а иногда, как сегодня, – в остановках на светофоре.

Чтобы побороть усталость, я надела одно из своих любимых платьев – темно-красный футляр с рукавом три четверти и к нему – коричневые замшевые сапоги. Платьев такого фасона у меня пять, потому что на экране лучше смотрятся однотонные вещи насыщенных цветов. Зеленое надевать нельзя, иначе я сольюсь с техническим фоном, а узоры и рисунки могут создавать помехи – и это досадно, учитывая, сколько вещей с принтами на тему погоды скопилось в моем гардеробе.

То, что зрители будут комментировать мою одежду, стало неожиданностью и поначалу даже шокировало. Люди не просто обсуждают внешность, а открыто оценивают мою сексуальность! (Брюки ценятся ниже всего.) Самой противно, как быстро привыкла, однако ничего не поделаешь – профессиональный риск. В первые годы работы на телевидении я еще думала о подобных комментаторах, когда выбирала наряд, но к моменту возвращения в Сиэтл перестала обращать на них внимание. Если троллям угодно тратить силы, обсуждая чужую одежду, – что ж, это их выбор. А мой – удалять хамские комментарии. Какую бы вещь я ни надела, она непременно подвергнется оценке, иногда – с кучей эмодзи-огоньков и (или) эякулирующих баклажанов. Поэтому при подборе наряда учитываю только свои вкусы и специфику цветопередачи.

В офисе я оставляю сумку на рабочем столе и отправляюсь в метеорологический центр, где стоит группа компьютеров, на которых мы строим прогнозы; иногда там же ведется и съемка. Проверяю свои модели и стандартные источники, прежде всего сайты Национальной метеорологической службы и Вашингтонского университета, составляю прогноз на сегодня и на ближайшую неделю и вношу его в нашу таблицу – примитивный, но проверенный годами инструмент метеорологов (многие из нас до сих пор пишут прогнозы вручную). После этого готовлю графики и диаграммы для эфира.

Внезапно на спинку моего кресла ложится чья-то рука, и я вскрикиваю от неожиданности.

– Извини! – говорит Торренс, и это удивительно. До пятничного вечера извинений она не приносила никогда. – Мы можем поговорить?

– Конечно! – Я откладываю прогноз на среду, где ожидается прояснение, и разворачиваюсь к ней. Живот крутит от волнения. Это неспроста! В такое время Торренс обычно не бывает на станции. Конечно, она никак не могла подслушать наш с Расселом разговор, и все же мы вслух поливали грязью наше начальство в публичном заведении. Нельзя исключить, что до нее дошли слухи.

Торренс садится в соседнее кресло. На ней джинсы и белый свитер, макияжа почти нет, только легкие тени и тушь, поэтому сейчас она кажется мягче обычного.

– Я надеялась застать тебя, когда в офисе немноголюдно. Хочу извиниться за то, что произошло в пятницу, на этот раз в трезвом виде. То, что мы натворили – я натворила, – неприемлемо, особенно на праздничном вечере.

Торренс Ливни приносит мне извинения! Причем второй раз! Это так же для нее нехарактерно, как тот мем, который активно распространялся в соцсетях, когда я еще не работала на КСИ. Во время прямого репортажа о небывалой жаре с фестиваля марихуаны «Хэмпфест», который ежегодно проходит в Сиэтле, один парень прямо на камеру предложил ей косячок. Торренс со смехом ответила: «Спасибо, может, чуть попозже!» – и я до сих пор не знаю, пошутила она или нет. Некоторые убеждены, что Торренс в тот момент подмигнула, хотя большинство считает, что просто моргнула. Так или иначе, из этого сделали гифку.

– Э-э-э… Спасибо, – неуверенно отвечаю я, теребя подвеску на груди.

Торренс поправляет бумаги на столе – возможно, вспомнив, как Сет назвал отдел метеорологии свинарником.

– Нам с Сетом не следовало втягивать тебя в наши игры. Мы вели себя не по-взрослому. Это наши личные проблемы, и нельзя было заходить так далеко. То, что я выбросила «Эмми» в окно, совершенно недопустимо.

Подмывает сказать, что дело не только в скандале на вечеринке – это лишь самый заметный случай из множества.

– Я… ценю вашу откровенность, – отвечаю я, охваченная привычным оптимизмом. Может быть, это наивно, но мне хочется верить в Торренс – верить в ту, что поддерживала меня все детство, пока моя собственная мать погружалась все глубже в пучину депрессии. Правда, я не уверена, насколько нынешняя Торренс настоящая.

Она широко улыбается, словно вот-вот объявит многотысячной аудитории, что пробок на дорогах сегодня не ожидается.

– Позволь пригласить тебя на обед, чтобы загладить вину. Место можешь выбрать сама.

Обед вдвоем! Как будто у нас куда более близкие отношения, чем рядовая сотрудница и незаинтересованная руководительница. Может быть, идеальная Торренс моего детства все-таки существует?..

– Что вы, совсем необязательно!..

– Я настаиваю. – Торренс кладет руку мне на плечо и снова улыбается своей лучшей телевизионной улыбкой. – Буду с нетерпением ждать встречи, Ари!

Этот разговор бодрит лучше любого кофеина, и остаток утра я лучусь радостью – в первом эфире улыбаюсь столько, что и не заподозришь во мне человека, проспавшего всего три часа. Хочется вставлять смайлики в график перемещения облаков. Может быть, мне удастся поговорить с Торренс об участии в программе «Ливни» и о больших репортажах, которые я мечтаю делать! Может, даже упомяну об аттестации! Не буду говорить, как была разочарована в прошлом году, когда она просто сказала: «Ты отлично справляешься», – и дала установленную профсоюзом прибавку к зарплате на полтора процента. Главное, чтобы она поняла, насколько я мотивирована учиться и расти в профессии.

Около одиннадцати, когда я изучаю меню окрестных заведений и параллельно публикую в аккаунтах канала в соцсетях присланные зрителями фотографии недавней грозы, из-за приоткрытой двери кабинета Торренс доносится голос Сета:

– Я тебе говорил – мы не можем пустить это в эфир.

Эвери Митчелл, сидящая за несколько столов от меня, перехватывает мой недоуменный взгляд.

– Репортаж Торренс о крабах и изменении климата – как повышение кислотности океанов разъедает их панцири. Мы работали целый месяц, поговорили с кучей ученых. Предполагалось, что репортаж выйдет сегодня днем в рамках серии о морской фауне. Похоже, Сет его только что посмотрел.

– И что не так?

Торренс тем временем кричит:

– Это не однобокий взгляд, это научные данные!

Эвери пожимает плечами – уже все ясно.

– Мы с тобой это понимаем, а рекламодатели – нет, и я не желаю отвечать на их гневные звонки, – объясняет Сет.

– Мы всегда получаем гневные звонки, когда рассказываем об изменении климата! Я метеоролог! Я не могу игнорировать такие важные вещи!

– Я понимаю! Но все решает подача. Надо думать обо всех зрителях, а не только о тех, кто с тобой согласен.