Чтение онлайн

Когда я думаю о нас с Дэвидом и о том, почему мы разошлись, я возвращаюсь к теме эмоциональности: как он прятал свои чувства и скрывал свою ранимость вплоть до наркотической зависимости, вплоть до нашего развода, вплоть до порога смерти.

Помню, как мы сидели с ним в кафе в Швейцарии сразу же после подписания наших бумаг о разводе. Я и сама была тогда в полной депрессии – из-за своих собственных ошибок, конечно, но и сломленная многими годами Дэвидовской холодности и раздавленная его последней жестокой кампанией полного вытеснения меня из его жизни. Я уже не ждала от него ничего другого. Я начала думать о нем, как о человеке настолько равнодушном ко мне, что он вполне мог бы исполнить надо мной смертный приговор.

Но он вел себя совсем по-другому. Он был мягок и участлив, даже ласков, и он говорил открыто и с искренним сожалением о том, что произошло между нами и о том, как он себя вел. Словно пытался снова навести между нами мосты.

Это было так странно для меня и так тяжело. Я просто не в силах была этого понять. Почему этот разговор происходит сейчас, с бумагами о разводе в руках, почему не два-три года назад, когда он мог что-то значить?

Не знаю. Может быть, это терапия, которую он тогда проходил, помогла ему наконец коснуться собственных чувств, или, может быть... О, черт, я действительно не знаю. После этого он полностью исключил меня как факт, никогда не сказал больше ни единого слова, начиная с того дня, так что я просто пребываю в полном неведении.

Но давайте вернемся в более отдаленное и лучшее прошлое.

3. СОЛНЦЕ НАШЕЙ ЛЮБВИ

Тысяча девятьсот шестьдесят девятый был змечательным годом. Мы с Дэвидом стали очень близки весной, после того совместного уик-энда у Мэри Финниган, и наша любовь росла и расцветала под теплым летним солнышком.

Не помню, чтобы мы вообще расставались. Я уехала из Пэддингтона после того как одного несчастного ирландца нашли мертвым на улице возле “Ноумед”-клуба, и официально я жила теперь в Блэкхите – пригороде, расположенном недалеко от Бекенгэма, но на своих двоих и посредством лондонского транспорта нужно было добираться чуть ли не три дня сквозь запутанный лабиринт зеленых буржуазных окрестностей. На самом же деле я проводила все время в Дэвидовском убежище у Мэри Финниган или в каком другом из его временных пристанищ; или у Даны Гиллеспи в Найтсбридже; или у Тони Висконти – продюсера альбома “David Bowie”, – жившего в Эрлз-Корте вместе со своей подружкой Лиз.

Я улыбаюсь, вспоминая те дни: как я просыпалась утром в каких-то местах – где только ни угораздило заснуть, – запихивала грязные трусы в сумочку и ходила без них, пока не удавалось попасть домой и постирать. Прошло какое-то время, прежде чем я начала принимать такой порядок вещей как должное и привыкла таскать повсюду с собой зубную щетку и смену белья. Я улыбаюсь еще шире, когда вспоминаю, какими мы с Дэвидом были вместе: все время держались за руки и закрывали глаза. Такие славные! Если мы были на публике или с друзьями то говорили друг другу “на ушко”, если хотели сказать “я люблю тебя”. Стеснялись.

Я была тем летом юной ленивой леди; бросила свою работу в “Ноумэд” и учебу в Кингстон-политехнике; я была свободна, и жизнь была легка. Я целиком сфокусировалась на Дэвиде, а поскольку Дэвид целиком сфокусировался на записи альбома в студии “Трайдент” на Уордор-стрит в Сохо, в сердце Лондона, то именно в этом месте я и проводила львиную долю своих дней.

Для Дэвида это было время великой ясности и созидательности. Процесс записи “David Bowie” был почти исключительно приятным, продуктивным и кооперативным.

И действительно, его соратники всегда были потрясающими людьми. Дэвид всегда был экспертом по части умения применять идеи и таланты других артистов в своей работе, и он точно знал, когда именно и кого именно нужно привлечь: его рок-карьера подпитывалась в разное время энергией таких соавторов, как Брайан Ино, Джон Леннон, Лютер Вэндросс и Стиви Рэй Вон. Галерея людей, собранная для этого первого их с Тони Висконти альбома была типично замечательной.

Тони был и есть просто блистателен. Я люблю его и как личность, и как профессионала. Ему было немного за двадцать, он приехал из Америки и успел пройти длинный путь от былого бруклинского мальчишки: к тому времени, когда он сидел за контрольным пультом в “Трайденте”, он уже был весьма искушенным музыкантом, сочинителем, аранжировщиком и продюсером. Он был всего на один или два года старше Дэвида, но настолько дальше него продвинут в профессиональном смысле, что у них развились отношения, вроде отношений между старшим и младшим братьями.

Тони был просто невероятно хиповым, как и многие трансатлантические эмигранты-музыканты, и сексуально шиковым. С Тони определенно стоило поддерживать длительные отношения; когда мы с Дэвидом поселились вместе, Тони вместе со своей девушкой перебрался к нам.

Тони умен, забавен и просто замечателен – естественная, милая личность с подкупающей мачо-черточкой. Следующая история мне тоже нравится: эта черточка, рассказывал он мне, тянется еще из его тинейджерских дней в итало-американском окружении, где таскать с собой по улицам футляр со скрипкой было не совсем то, что считалось стандартом мужского поведения. Тони был способен сказать, что он боролся за свою музыку – пролил кровь за искусство, мэн! – в буквальном смысле, он имел в виду.

Впрочем, его мачизмо не слишком проявлялось в “Трайденте”. Совсем наоборот. Как продюсер он был боссом в студии (если учесть, что артист был относительным новичком, а не звездой), но он никогда этого не показывал. Его замечания всегда высказывались в форме предложений как музыканта музыканту: ничего фюрерско-директорского.

Ответственность за продюсирование альбома на самом деле лежала на троих людях – Дэвиде, Тони и замечательном инженере по имени Кен Скотт. Кен, как и многие студийные инженеры, был суперквалифицированным и сообразительным. Он не просто устанавливал микрофоны, контролировал эффекты и колдовал с разными механизмами и электроникой под руководством продюсера; он был равноправным созидательным партнером с необыкновенно развитым музыкальным словарем и утонченным чувством нюанса и атмосферы, к которому Дэвид с Тони открыто и часто обращались. С чисто звукоинженерной точки зрения он мог изобретать такие трюки, до которых его современники и не додумывались, пока не имели возможности послушать его конечную продукцию и покумекать над ней. Он был одним из ТЕХ ребят.

В личном плане он был стрейтом – спокойный, здравомыслящий, нормальный выходец из среднего класса, какими вообще часто бывают инженеры, честный и неаффектированный. Он мне очень нравился, как и Дэвиду, и Тони. Они отлично ладили.

И работали они вместе просто замечательно. За шесть недель записи и микширования коммуникация в студии срабатывала быстро, на интуитивном уровне, с высокой отдачей и техническим мастерством. Все тащились друг от друга: Дэвид – от глубины знаний и квалификации Тони и Кена, а Тони и Кен – от качества Дэвидовских песен и его идеально-высокого вокала.

Музыканты тоже были замечательные. Удивительный сочинитель и регулярный гитарист бекенгемской “Арт-Лэб” Кит Кристмас – умный, порывистый молодой человек, словно с неким глубинным огнем в нем... Тим Ренвик, хиппи-лид-гитарный гений с длинными прерафаэлитскими локонами, добившийся места у Пинк Флойд... Херби Флауерз на басу – ух ты!.. Рик Уэйкман, в то время еще не игравший в Йес, замечательный клавишник... Ну и конечно несравненный Пол Букмастер на виолончели. Даже сегодня при одном упоминании имени Пола у меня подпрыгивает сердце. Он был лунатик совсем в моем вкусе: бирюзовые глаза, длинные ресницы, каштановые локоны, подбородок с ямочкой, к тому же вдохновенно-эксцентричный музыкант и струнный аранжировщик. Он получил контракт с какой-то компанией грамзаписи, не помню, с какой именно, согласившейся спонсировать его альбом “межпланетной” музыки, сыгранной исключительно на инструментах его собственного изобретения.

Должна признаться, что Пол произвел на меня глубоко личное впечатление, даже более того, прямо-таки завел меня, как чертово колесо, поставив перед настоящей дилеммой. Я повстречала его всего через две-три недели после того как встретила Дэвида, так что поначалу у меня был период приятной неопределенности: кого из них я хочу больше?

Я, честно говоря, так и не ответила на этот вопрос. Я выбрала Дэвида не потому что он возбуждал меня больше, а потому что у него не было в то время постоянной девушки. А у Пола была, и он постоянно поносил ее, так что это одновременно предоставляло мне удобный случай и отвращало меня: я однозначно не хотела, чтобы он и со мной обращался подобным образом. Так что я выбрала блондина.