Чтение онлайн

Но когда во время следствия открылось ему многое, чего он не знал, Абд ас-Саттар бросил свою должность караульщика, перестал работать в поле, отдалился от людей, заделался настоящим отшельником. Все оттого, что он любил Сабрин больше всего на свете, и жизнь его кончилась с ее смертью.

Он никогда не был мужчиной. Не был сыном своего отца, ни даже матери. Он вырос сорняком, предвестником вырождения семьи. Уехав в Александрию, он забыл Сабрин. Помнил лишь миг опьянения, запах сена, ее шепот. Но в Александрии все это представлялось ему чем-то далеким и призрачным. Грустными осенними ночами Сафват иногда тосковал о теле Сабрин, но он знал, что к ней его толкнуло лишь отчаяние, душевный кризис, который он переживал. Из Александрии его вызвали как свидетеля по делу об убийстве. Отец заплатил за него большой залог, нанял лучшего адвоката. Дав показания, Сафват остался на хуторе.

Тогда, после случая на сеновале, он обо всем рассказал матери. И мать посоветовала ему уехать, пообещав сама все уладить. Теперь он просыпается каждое утро и видит перед собой пустой, ничем не заполненный день. Он разворачивает газету, читает: «Наши войска с целью концентрации сил отступили на западный берег канала». От этого сообщения, от мыслей о Сабрин, о следствии, о ежегодных провалах на экзаменах Сафват испытывает горькое и унизительное чувство бессилия. Он не живет, он влачится по жизни.

Он ни на мгновение не забывал Ильхам. И когда на сеновале овладел Сабрин, у него не было намерения причинить ей вред. Поступок его не был актом самоутверждения или желанием сорвать запретный плод. Это была месть. Месть за слабость, которую он носил в собственной душе.

Однажды ночью он написал письмо Ильхам. Писал его с сердечным трепетом, с жаром в крови, со слезами на глазах. А утром порвал на мелкие клочки. И еще не раз исписывал по ночам страницы словами любви. Но при трезвом свете дня снова рвал написанное.

Сафват аль-Миниси — не сын своих родителей. Но и ничем другим он быть не может.

Она была сама собой.

Не приняла от него ни миллима [42] . Взяла лишь белый, пахнущий духами платок. Хранила его в сундуке, часто вынимала, вдыхала запах, прижимала к сердцу. Ни разу не пришла ей в голову мысль, что она может выйти за него замуж. Она не сомневалась, что должна стать женой Абуль Гита, хотя и не питала к нему никаких чувств.

Падение ее произошло не потому, что она его желала. Она и сама не поняла, как это случилось. Долгое время после считала, что ни в чем не виновата, что на ней нет греха. Но, оставаясь одна, проклинала себя, била по щекам и рвала на себе волосы. И ни разу не прокляла Сафвата аль-Миниси.

— Так мне написано на роду, мама. Что же поделаешь!

Аллах да упокоит ее душу.

Вернувшись из Джанаклиса, он пошел прямо в дом Абд ас-Саттара. Остановился у порога, постучал. Вышла Ситтухум. Несколько мгновений смотрела на него растерянно, словно не веря, что это он. Не знала, как ей вести себя. Абуль Гит переступил через порог. И неожиданно Ситтухум с плачем упала ему на грудь, повторяя сквозь слезы:

— Сабрин умерла. Сабрин умерла, Абуль Гит.

Он пошел в Дамисну. Проходя мимо дома хаджи Хабатуллы, остановился, заложил руки за спину, отступил на три шага и во весь голос крикнул:

— Будьте вы все прокляты, семейство аль-Миниси.

Вокруг собрался народ.

— Что с тобой, Абуль Гит?

Он крикнул снова:

— Будьте вы прокляты.

А вернувшись из Дамисны, рассказывал всем, кто попадался ему на пути, что в Джанаклисе он наконец встретил своего отца Самиха аль-Миниси, который стал королем, владетелем обширных земель. Он рассказывал также, что Сабрин — его жена согласно книге Аллаха и сунне пророка его, что она беременна от него, Абуль Гита, и живет в Джанаклисе, у отца, и скоро родит наследника престола. Эти же слова он повторил и на следствии, куда его вызывали как свидетеля. Говорил, что Сабрин всем передает привет и обещает приехать на хутор, как только родит королевского наследника.

А однажды утром он пропал. Его искали, но не нашли. Больше никто никогда его не видел.

Он был мужчиной.

Он унаследовал от отца не только его физические свойства, но и благочестие, любовь к земле, простой, наивный взгляд на мир. Он не чувствовал себя виноватым перед Сабрин, но и не воображал, конечно, что является орудием справедливости на земле.

В суде после оглашения приговора свет померк в его глазах, мир превратился в серый пепел, где нету ни дня, ни ночи.

Временами он сам не верил, что убил Сабрин и что она умерла. Он не отвечал на вопросы. Во время следствия их с отцом держали в маркязе. После окончания следствия Абд ас-Саттара выпустили. Время шло, и душа Занати слабела. Порвались все связи между ним и хутором с его улочками и полями. Силы медленно покидали Занати. Иногда он вспоминал Абуль Гита и его рассказы о королевстве отца. Неужели Сабрин и вправду там? Неужели она должна родить от Абуль Гита наследника престола? Отец мой, пусть продлит Аллах твои дни, дочь твоя, моя сестра ждет ребенка там, в королевстве, ребенка от Абуль Гита.

Занати не рассуждал о том, справедливо ли он убил Сабрин и по заслугам ли теперь мучается. Он убил, исходя из того туманного представления о чести, которое прочно сидело в его наивном сознании.

Но, убив, он загоревал. Не спал ночами и, случалось, даже плакал от горя и жалости к сестре. Он не чувствовал себя героем.

Еще сотни раз взойдет и зайдет солнце, тысячи раз поднимется в небо луна, день будет сменяться ночью, а ночь — свежим росистым утром, но на хуторе хаджи Хабатуллы аль-Миниси мало что изменится. Долгие годы будет он стоять, как мрачная скала, о которую разбиваются волны надежд.

Кто-то умирает. С кем-то случается беда. Родину постигают тяжкие испытания. Сердцу больно. На глаза навертываются слезы. Но проходят дни, медленные-медленные, и иссякает в сердце источник боли и слез. Однако хутор живет и дышит, и каждое утро жители просыпаются с чувством обновления, с ощущением, что издавна привычная картина жизни обрела новый, незнакомый смысл.

Умерла Сабрин. Сидит в тюрьме Занати. Но после первых дней оцепенения и растерянного молчания жители хутора стали различать сквозь угрюмую жестокость бытия черты какой-то новой действительности. Они стали задаваться вопросом:

— Что делать?

Этот вопрос звучал повсюду, где собиралось более двух человек. Звучал все более и более настойчиво. Его задавали без опаски и без оглядки по сторонам.

— Что делать?

И нередко теперь можно видеть человека, который уединившись от остальных, сидит, подперев щеку рукой, погрузившись в глубокое раздумье. Человека, пытающегося разобраться в еще неясных мыслях, которые бродят в его мозгу, в туманных картинах, рисуемых его воображением, облечь их в известные ему слова.