Чтение онлайн

[13]

нуждаемости, то, разумеется, речь должна пойти, соглас­но обсуждаемой здесь сути дела, именно об автономии — скажем это драматически - оставленного богом человека.

На вопрос, что такое человек, на протяжении исто­рии отвечали исходя не столько из бытия человека, сколько из его долженствования, из различных пони­маний его долженствования, т. е. этически, а это значит также и идеологически.Так, есть и всегда были идеоло­гически окрашенные антропологии: мифические, хрис­тианские, иудейские, марксистские и т. д. При этом дол­женствование по большей части выводилось из гипос­тазированной высшей божественной воли или, как у Гегеля и Маркса, из исторических законов и целей раз­вития. Предпочтение долженствования бытию было связано просто с тем (и я бы хотел рассмотреть это бо­лее детально), что, прежде чем человек сможет позна­вать бытие, а именно бытие мира и свое собственное, ему, во-первых, придется активно преобразовывать при­роду, воздействовать на окружающих его людей, а во-вторых, на определенном уровне развития он должен будет дать себе отчет в том, что вообще ему стоит искать здесь, на этой земле. Предпочтение долженствования бытию основывалось, таким образом, на практике. Уве­ренность, основанная на жажде достоверности, а также совесть изначально предшествовали знанию. Образы мира были не столько образами мира в собственном смысле, сколько образами людей, проекциями чувств, желаний и страхов, опрометчивых суждений, оценок, т. е. антропоморфными образами. Отношения человека к миру всегда опосредовались идеологическими (мо­рально-этическими) оценками мира. Лишь тогда, когда под вопрос была поставлена христианская метафизика и ее этос, когда появились современные объективные науки, экзистенциальная неуверенность и рефлексия, человек тоже смог стать объектом научной мысли. Так

[14]

стало возможным возникновение антропологии, в ко­торой человек уже не рассматривался с позиций мета­физики, с позиций Бога, выступающего в роли перво­образа, но рассматривались метафизика, Бог и вместе с тем этос с точки зрения мета-физических условий и потребностей человека (Фейербах). Расколдовывание мира (Макс Вебер) и расколдовывание человека были следствиями этого процесса, в ходе которого человек открывал себя в определяющих его деятельность осно­ваниях, т. е. в его потребностях, склонностях, влечени­ях, инстинктах, желаниях, а также в животном, бесовс­ком, злом. Приобретение нами каузальных знаний о че­ловеке означает одновременно утрату телеологической уверенности. Мы знаем все больше и лучше о том, что обусловливает определенные действия людей, но все меньше и меньше о том, что должно быть за пределами обыденной жизни и сосуществования с другими людь­ми. Марквард8 показал, что крушение метафизического самосознания человека, наряду с появлением философ­ской антропологии, с поры оседлости имело своим след­ствием возникновение философии истории и фи­лософской эстетики — наук, которые должны были при­вести к новому самоисканию человека, к имманентно-историческому толкованию вместо трансцендентного и к компенсации метафизическо-этической утраты эсте­тическим эрзац-околдованием.

Это выдвижение научного каузального знания на пе­редний план и оттеснение телеологической достоверно­сти, кроме всего прочего, привело к появлению альтер­нативы ранее эксклюзивной концепции юридического наказания за вину, — к концепции исправления наказа­нием, что нашло завершение в современных правовых нормах вынесения приговора и определения наказания. По существу речь идет о двух способах рассмотрения: каузально-научном, теоретическом (бытие), и телеоло-

[15]

гическо-этическом, практическом (долженствование). Поскольку преступник, с каузальной точки зрения и с учетом его личностных качеств, а также определенной ситуации, не может или, лучше сказать, не мог избежать какого-то определенного деяния, например, убийства, то он не виновен и должен, таким образом, быть ресоциализирован — таков единственно адекватный ответ про­свещенного общества на преступление. С телеологичес­кой же точки зрения исходя из долженствования пре­ступник вполне имел возможность, а следовательно, и свободу поступить иначе, чем он фактически посту­пил, — значит, он виновен в своем поступке и должен за это поплатиться. Я склоняюсь к ретроспективному кау­зальному мышлению и считаю проспективное телеоло­гическое приписывание возможностей неверным, по­скольку оно извне, абстрактно проецирует на деятеля такие возможности, которых он не имел в определен­ных условиях, приведших его к деянию. Не всякий име­ет одни и те же возможности. Их можно квалифициро­вать по-разному в зависимости от того, что это за чело­век, и от ситуации, в которой этот человек находится. Кто-нибудь вправе считать, что он в определенной си­туации поступил бы не так, как другой (конкретный пре­ступник), однако это справедливо лишь постольку, по­скольку он именно не такой, как другой (преступник); следовательно, так считать можно было бы лишь в от­влечении от всех тех предпосылок, которые привели преступника к его деянию. Приписываемая другому (конкретному преступнику) свобода поступать иначе, чем он поступил, и тем самым указание на вину и ответ­ственность за его деяние — это не что иное, как проеци­руемое мною извне на преступника мое собственное бы­тие-свобода от его персональных каузальных и ситуа­тивных детерминант, приписанная свобода воли. Такая свобода дает мне возможность телеологически самооп-

[16]

ределиться исходя из того, чего от меня ожидает опре­деленное общепринятое долженствование. Моя соб­ственная способность долженствования проецируется на другого. Еще одна проблема заключается в том, что лю­бой группе людей в интересах совместной жизни ее чле­нов следует находиться под определенным давлением должного-ожидаемого, а это требует такой ориентации ее членов, создания таких предпосылок, которые позво­лили бы осуществить соответствие их способности дол­женствования телеологическому давлению должного.

Примечания

1 Более подробно я рассмотрел перспективы вышеназванных тенденций в работе: H"ubner B. Die selbst verschuldete Zukunft.
– Wien, 1997. Она является своего рода продолжением и разви­тием работы Козеллека Theorie "uber die geschichtlichen Beschleunigungsph"anomene ah 1750.В ней также исследуется упомяну­тое Козеллеком время оседлости. Ср.: Koselleck R. Vergangene Zukunft.
– Frankfurt am Main, 1992

2В последующем я буду писать мета-физический и метафизи­ческий (с дефисом и без дефиса). Различие значений станет оче­видным в связи с различием перспектив.

3 Различные способы написания anderes/Anderes/ANDERES cлужат выражению различия значений не столько между сигнификатом и сигнификатом, сколько между сигнификатом и предметом интерпретации.

4 См. прим. 1.

5 Ср.: H"ubner B. Der De-prqjizierte Mensch. Metaphysik der Langeweile.
– Wien, 1991. S. 112-119. В разделе «Мета-физическое преступление как эстетическое действие»этой книги я тематизировал феномен преступления без причин.

6 Kierkegaard S. Entweder/Oder.
– K"oln und D"usseldorf. — 2. S. 241.

7 Apel K.-O. Diskurs und Verantwortung. Das Problem des "Ubergangs zur postkonventionellen Moral.
– - Frankfurt am Main, 1988.
– S. 43. Ср. также: Bohrer K. H. Nach der Natur.
– M"unchen; Wien, 1988; прежде всего главу «Das B"ose - eine "asthetische Kategorie?»

8Marquard O. Abschied vom Prinzipiellen. Stuttgart, 1981. S. 40.

[17]

ЭТИЧЕСКИЕ ОТСТУПАТЕЛЬНЫЕ БОИ - ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ

Каузальный и телеологический способы мышления мар­кируют — я предусмотрительно оговариваю это - как этические, так и, пусть в меньшей мере, эстетические дискуссии. Остановимся сначала на этических. Мыс­лители преимущественно каузально-аналитического плана, такие как Тугендхат, а при известных ограниче­ниях также и представители дискурса этики, например, Хабермас, пытаются обосновать должное в воле отдель­ного индивидуума. Причем само должное понимается ими в смысле апостериорного согласия, в качестве интерсубьективно рассчитанного равновесия различных потребностей и интересов. Философы более синтети­ческого склада мышления, например, Хёсле, придержи­ваются, пожалуй, наиболее твердой телеологической позиции и пытаются обосновать должное в высшем ра­зуме, в абсолюте, независимо от того, чего желают или могут желать индивидуумы, а также независимо от ин­терсубъективно опосредованной, [konsensierten] пари­тетной индивидуальной воли в смысле volont'e g'en'erale*.Так, Хёсле, представитель объективного идеализма (кстати, я во многом разделяю личностный этос Хёсле, хотя в отличие от него не пытаюсь сделать его обяза­тельным для других), догматически всегда точно знает, что является универсальной задачей человека на земле. Это задача, которую он с точки зрения эко-этики выво­дит из предустановленного «telos'a** природы», подра-

*Общая воля (фр.). (Примечания переводчика отмечены звездочками, а примечания автора — цифровыми индексами.)

 ** Telos — цель (греч.).

[18]

зумевающего «порождение разумных существ», «спо­собных постичь моральный закон», следование которо­му обеспечивает сохранение человека и тем самым при­роды для будущего человечества. Поэтому, по Хёсле, «на протяжении всей человеческой истории не может су­ществовать какой-либо допустимой цели, которая тре­бует уничтожения самих людей»1. Подобным же обра­зом он аргументирует моральные обязательства инди­вида по отношению к обществу, которое в определен­ных ситуациях вправе требовать от людей «героическо­го акта самопожертвования»2. Хёсле также точно знает, на этот раз уже в частностях, что должен делать худож­ник: «...задачей искусства является символическое вы­ражение примирения природы и духа»3. Итак, Хёсле обращается с подобного рода наставлениями к совре­менным художникам и профессиональным эстетикам. Лично я, несмотря на все рефлексивные усилия, не могу постичь нравственный закон, существующий независи­мо от человеческих потребностей, волений, целеполаганий и интересов, а также и от заинтересованности в мирной совместной жизни. Я так и не обнаружил для себя этот нравственный закон даже при чтении работ Хёсле, несмотря на его непрестанные призывы.

Человечество не явилось в мир с моральным зако­ном, тем более с законом, запрещающим разрушение природы (это — проблема, вставшая перед нами теперь только вследствие нашего возросшего потенциала могу­щества и силы). Скорее всего, как и многое другое, люди создали законы общения с другими людьми и природой лишь в ходе истории и в соответствии с их действи­тельными возможностями познания и деятельности.

Следовало бы спросить, каковы специфические ан­тропологические условия, дающие или давшие челове­ку возможность освободиться от непосредственной физической сплетенности с природой, от животной де-