Чтение онлайн

– Синайским или сионским?
– полюбопытствовал Верейский.

– А, что, синайские, по-вашему, реакционны?
– усмехнулся Голембиовский, - сионские прогрессивней?

Верейский, несмотря на декларируемый им отказ от кондовых либеральных схем, считал именно так, и Голембиовский кивнул.

– Ладно, будь по-вашему. Литературу страны, возросшей на заповедях сионских, оценивать будем по заповедям сионским. Иное было бы, разумеется, методологической ошибкой. Итак, критерий истины - христианская мораль.

– Сможем ли?
– Верейскому всегда была свойственна некая неуверенность в своих силах.

– Почему нет? Возможности понимания текста вовсе не беспредельны, мой мальчик, - утешил его Голембиовский, - безграничны возможности непонимания. К тому же - вопрос-то это всё-таки сугубо академический...

Голембиовский условился с ним, что не будет знакомить Каценеленбогена, Розенталя и Шапиро с их литературными изысканиями, а вот беднягу Маркушу Ригера и бездельника Шурика Муромова к их дискуссиям привлечёт. Это, глядишь, и развлечет ребят, и позабавит...

– Если и Ригер назовёт меня князем - я повешусь, - предупредил Верейский.

Глава 2. "Ангел во плоти"

"Мораль есть учение не о том, как стать счастливым,

а о том, как стать достойным счастья".

Иммануил Кант.

Разговор с Голембиовским странно расслабил Верейского, точнее, словно вытащил из его сердца тупую занозу. То, что учитель понял и поддержал его, подлинно облегчило душу. Польстило и проступившее благое мнение о нём Голембиовского, в общем-то, весьма скупого на оценки. Верейский направился домой, на ходу обдумывая состоявшийся разговор. Попытка переоценки классической литературы давала ему возможность забыться от своей потери, уйти в филологические штудии, которые всегда умиротворяли и сосредотачивали его, точно собирали. Понравилась и идея потолковать на эту тему с Муромовым и Ригером.

Александр Муромов, сорокалетний блондин с прозрачными голубыми глазами, увеличенными толстыми линзами очков, был филологом от Бога, сиречь, считал, что филология как таковая может существовать и без литературы. Он много лет собирал исторические и литературные курьезы, был необыкновенно интеллигентен и склонен к эвфемизмам. Никогда не говорил: "дурой была, дурой и осталась", но мягко замечал: "время над ней не властно", не мог выговорить посыл с классическим русским трехбуквием, но сообщал собеседнику: "вы далеко пойдёте", рассерженный же, ронял зло и отчаянно: "Да ямбись оно всё хореем!", и живи он в Англии, именовался бы "истинным джентльменом" - за одно только выражение лица. Извечное "витание в эмпиреях" сделало из него богоискателя, а так как искал Муромов Бога исключительно из желания найти Абсолют, то коллеги не особенно удивлялись, что он нашёл искомое.

Ригер же, желчный брюнет с язвительным взглядом карих глаз, напротив, был казуистом и софистом, мог анализировать что угодно, и даже простой и, в общем-то, риторический вопрос: "На фига попу гармонь?" - мог стать для него темой небольшого доклада: "К вопросу о целесообразности использования клавишно-пневматических духовых инструментов лицами духовного звания..." Он был дурного мнения о времени, когда его угораздило появиться на свет, был пессимистом и в отношении нынешней литературы, полагая, что рукописи современных писателей не только не горят, но и не тонут. Жизнь он проводил, яростно воюя с собратьями по ремеслу, пользуясь исключительно выражениями: "Быть того не может", "Вздор", "Справедливость противоположного я неопровержимо доказал ещё третьего дня". Был у него и особый конёк: Ригер, специализируясь по немецкой и итальянской литературе, увлекся средневековой демонологией, потом как-то нечувствительно занялся и поисками Бога. О результатах поисков он не распространялся, и Муромов только случайно заметил на его шее крест.

Вешаться Верейскому не пришлось: узнав о его происхождении, Ригер лишь рассмеялся и попенял ему на дешевые сигареты: "Теперь вы просто обязаны курить "Pall Mall" и "Parliament" коллега, ведь noblesse oblige...", Муромов же только уважительно вытаращил глаза. Оба они восприняли идею Верейского, сообщенную им Голембиовским, вполне благожелательно. Муромов и сам, читая в доперестроечные годы материалы очередного пленума, тихо и недоуменно, по-диссидентски бормотал себе под нос: "И об этом столетья мечтали лучшие люди России?" Ригер же просто был мизантропом. Кроме того, совпали дурные обстоятельства: Голембиовский три года назад потерял единственного сына, Ригер осенью похоронил жену, Муромов был старым холостяком. Дома никого из них не ждали.

Правда, у них обоих тоже возникли вопросы о критерии переоценки.

– Оценить с точки зрения строгой морали?
– усмехнулся Муромов, - "Не войди, Господи, в суд с рабом своим, ибо кто устоит?"

– А вот и посмотрим, - спокойно отозвался Голембиовский.

– "Живя согласно с строгою моралью, я никому не сделал в жизни зла..." - припомнил Муромов Некрасова, - но какой с меня эксперт, это же не мой профиль...
– почесал он нос, - мне надо многое перечитать, я за своим Честертоном родные персоналии совсем подзабыл.

– А я их и не знал толком-то, - пробормотал Ригер, защищавшийся по Брентано, Гофману и Леопарди.

– Тем свежее будет взгляд, - успокоил Муромова Голембиовский.

– И с кого начнём?
– полюбопытствовал Ригер.
– Неужто с основоположника? Замахнемся на Вильяма нашего на Шекспира?

– С учителя основоположника, с Жуковского. Карамзина опустим. Поищи все, что порочит, - повернулся Голембиовский к Ригеру, - а вы, Шурик, накопайте "поданые луковки". Потом сравним.

– Но простите, Борис Вениаминович, в России талант всегда был божественен и делал своего носителя неподсудным морали. "Да, подлец, но ведь какой талант!" - это расхожее мнение, я не прав?
– поинтересовался Муромов.

– С учётом того, куда это завело страну, - суждение надо признать ошибочным, - усмехнулся Голембиовский, - к тому же - мы рассматриваем именно людей изначально талантливых и потому значим будет как раз примат морали и чести над дарованием. Сиречь, "что толку, что талант, когда такой подлец..."

На лице Александра Муромова явно читалось сомнение в том, что при таком подходе им удастся сохранить богатство персоналий русской классической литературы, но, так как колебания свои он вслух не высказал, на том и порешили.

В итоге, когда в пятницу закончились лекции, и аудитории опустели, все четверо собрались на кафедре. Муромов, хоть и заявил, что не считает себя экспертом, тем не менее сразу угнездился у окна и затребовал кофе с печеньем. Ригер, который готов был обсуждать что угодно, только бы не возвращаться в пустую квартиру, торопливо принёс из их кабинета чайник. Верейский вытащил коробку конфет, оставшуюся у него с Нового Года.

– Итак, без гнева и пристрастия, - проронил Голембиовский, устроившись в хромоногом кресле у задней стены, где извлёк из шкафов автора "Ундины", - без копания в грязном белье, заслуги и вина перед литературой, личность, её воздействие на мир. Участие в гибели России... Я по старшинству - судья. Кто у нас тут будет адвокат Бога? Муромов. А адвокат дьявола? Ригер. Вам обвинять, Верейский.

Верейский покачал головой. Сама идея переоценки литературы судилищем четырех бобылей-филологов, которому Голембиовский явно придал вид не то инквизиционного Священного трибунала, не то заседания Ватиканской комиссии по канонизации святых, превращалась во что-то инфернально-сатирическое. Канонизация нового святого осуществлялась в форме диспута. Один из участников спора, "адвокат Бога" превозносил достоинства канонизируемого, другой, "адвокат дьявола", высказывал свои возражения, говоря как бы от имени врага рода человеческого. Таким образом, богослов-защитник должен был продемонстрировать умение вести дискуссию с самым недоброжелательным и хорошо подготовленным противником. Именно эти дискуссии стали прообразом системы оппонирования при современных защитах диссертаций. Впрочем, Верейский понадеялся, что в дальнейшем разговор всё же обретёт конструктивный характер: эти люди были профессионалами. Он взял томик Жуковского и задумался. Тем временем Ригер, оглядев полки, поинтересовался: