Чтение онлайн

– Помню. – Дед Толя нахмурил лоб, отчего козырек его жестких волос нахлобучился на глаза. – Что сделано, то сделано. Будь я тогда не таким честным, может, и угомонился бы, но очень я этим дорожил, а для честного человека, Антоныч, недоверие – самая страшная несправедливость и обида. Предали меня. И этот, Митька то есть, тоже предатель. Такие на войне свои билетики в землицу прятали, жгли. На зоне их повидал. Шестерки. Ты меня к ним не прилаживай.

– Я не прилаживаю, – сказал Пухов. – Думаю вот, отчего их столько развелось? Другой какой-то рождается народ. Одни деньги на уме.

– И думать нечего, – фыркнул дед Толя. – Ты дома с ванными и теплыми сортирами строишь? На участках удобства развел. Техника у тебя теперь справная. А сволочь на удобства летит, как комар на тепло. Легко жить. Выживать не надо. Даже с хорошими людьми что-то такое делается, когда у них все тип-топ. Раньше Север сволочей отпугивал, как волка флажки. А вы – тю-тю, поснимали флажки-то. Вот и прут на готовенькое.

– Что же, зону вернуть? – Тамара внимательно слушала деда Толю. – Вы так о прошлом говорите, будто жалеете.

Дед Толя растянул рот в стариковской улыбке, его раскосые глаза стали совсем узкими.

– Видал, какая прыткая, – кивнул он Пухову. – Сразу на цугундер. Мои жал елки, милая, давно быльем поросли. Зона и есть зона, чего о ней толковать. Кто этого лиха хлебнул, тот знает, а кого миновало, все одно не поймет. Нельзя это понять человеку. Но другая жизнь тоже была.

Он зачерпнул алюминиевой кружкой кроваво-черного брусничного морса из кастрюли, отер ладонью мокрую кружку и отпил крупными шумными глотками. С трудом верилось, что у него была неправдоподобная жизнь, в которой не нашлось места ни райской тишине, ни мягкой теплой траве, ни тонким влажным пальцам в его большой сильной руке, ни чьим-то глупым, счастливым, несвязным словам, порхающим, словно бабочка, влетевшая в открытое окно залитой утренним солнцем комнаты. А хранились в памяти арест, этапы, палатки, бараки, карьеры, шлихи с золотыми блестками, долины рек, убегающие в сопки. И еще – лица, будто длинный однообразный ряд фотографий, людей, чьи имена он помнил и чьи забыл. Среди них было несколько потерянных навсегда человек, которых ему очень не хватало, и он знал – таких больше никогда не встретит. Но с годами он думал о них все реже, а потом и вовсе перестал вспоминать. Почти все его годы остались позади, но он так и не мог ответить на простой, как ему казалось, вопрос: кому понадобилась его долгая странная жизнь, и успеет ли он понять, осознать еще этим земным сознанием – что же все-таки там, за тишиной?

Напившись морса, дед Толя шумно вздохнул, переводя дыхание.

– А почему вы остались? Могли ведь уехать, как другие, или некуда было? – Тамара смотрела на деда Толю почти влюбленными глазами.

Дед Толя пошел к печке, отворил дверцу, пошуровал кочергой догорающие поленья, долил в чайник воды, поставил его на печь, вернулся и сел за стол.

– Было куда, – поморщился он. – Детдомовский я, с малых лет один на свете, хватило бы духу. Мог! – сказал он с нажимом. – Но, хочешь – верь, хочешь – нет, понравилось мне тут. Еще на зоне мечтал по тайге с ружьишком побродить, рыбку половить. К людям приглядывался. Тут много правильного народу жило. Корявый народец, но ходовой, правильный. Простое дело – держись за него и себе слабины не давай, а он в беде не бросит. Многие тогда оставались. Девчонок по комсомольским путевкам привезли. Народ давай жениться. Такие, понимаешь, делишки. – Он помолчал. – А домой вертаться побоялся. Да… Остановил меня кто-то. – Дед погрозил кривым указательным пальцем. – Остерег от греха. Я тех двоих, что меня упекли, прибил бы. Мне еще тогда шепнули, кому обязан. Тогда же и понял: если найду – убью. А искать-то их чего? – засмеялся он. – Сидели, как зайцы под кустом.

– Все! – Пухов поднялся из-за стола. – Заканчивай интервью. Не серчай, ехать надо. – Он пожал деду руку. – За угощение – спасибо. А вы, Тамара, приезжайте, ему есть чего порассказать.

Дед Толя снял с вешалки – деревянной доски с длинными гвоздями – овчинный полушубок, накинул на плечи. Раскосые глаза его блестели, по лицу блуждало удовольствие. Помнит Пухов, хоть и директор такой махины, а прошлого держится, не брезгует за столом рюмку выпить. «Беречь таких надо», – растроганно подумал дед Толя. Эта теплая мысль сама собой возникла вместе с благодарностью, которая грела его сейчас изнутри. Помогала и выпитая водка, и он вдруг возьми да скажи, хотя минуту назад говорить вовсе не собирался:

– Чего уж, приезжайте, пожалуй, – припомнив, с каким интересом и приязнью слушала его Тамара и как у нее блестели глаза.

После натопленного, пропахшего дровяным дымом убежища, в котором доживал свой век дед Толя, мороз ожег ноздри, лица, рванулся под одежды, и все поспешили в урчащую, теплую кабину.

– Эта зима о себе осенью напомнит, – недовольно проворчал Пухов. – Вся техника стоит. На карьер, – велел он Николаю.

Они проскочили поселок. Тамара прильнула к двойному стеклу, но, кроме черно-белых построек, неухоженных дворов, светящихся окон и дымов, столбами уходивших в черное небо, ничего не рассмотрела.

До карьера было километров семнадцать. Дорога виляла вдоль сопок, повторяла изгибы старого русла Большого Богучана. Из-под снега торчали пожухлые прутики и травинки, а сам снег покрывали росчерки заячьих следов. Из-под машины вылетели две переполошенные куропатки. Сделав полукруг, растаяли в темноте.

Карьер «Первомайский» вел работы на Малом Богучане. В его устье, при впадении в Большой Богучан, в конце шестидесятых одним махом был построен горняцкий поселок, заметно отличавшийся удобствами и аккуратностью. Поселок должен был внушать оптимизм и тщеславную уверенность, что с барачным прошлым покончено и жизнь в тайге отныне будет протекать как везде.

В долине Малого Богучана лежало около тридцати тонн разведанного золота, но россыпь была бедна по среднему содержанию, для добычи требовалось перелопатить чертову прорву горной массы. Здесь впервые в экстремальных климатических условиях применили новую круглогодичную транспортную схему вскрыши торфов. Знакомиться с опытом понаехали специалисты из «Союз-золото» и Минцветмета, созвав в богучанскую глухомань кучу люда со всей страны. «Первомайский» гремел. Он был реальным воплощением новой политики – отрабатывать бедные россыпи, что означало брать золото подчистую.

Никогда в этих широтах добыча не выглядела столь могучей, технически оснащенной. И, глядя на эту силу и мощь, невозможно было представить рядом с карьерными самосвалами, бульдозерами с двухэтажный дом, экскаваторами в два дома, унылую вереницу немощных людей, толкающих по дощатым настилам деревянные тачки, с которых когда-то и началось освоение Золотой Реки.

Три красно-желтых экскаватора петелинской бригады расположились в забое вытянутым треугольником. Пятикубовые ковши, словно промороженные носы, обреченно уткнулись в землю. Над полигоном висела тишина, а по котловине плавали клочья белесого тумана. Сквозь него тускло светили лампочки в плоских, как канотье, отражателях, развешанных по периметру на лесинах, связанных в пирамидки.

Бригаде «светил» актированный день, но экскаваторщики на всякий случай были при агрегатах – присмотреть, а, не ровен час, потеплеет, поковыряться в забое, для порядка. Но мороз отступать не собирался, и шестеро мужиков – машинисты и помощники – маялись бездельем и сумеречным состоянием душ после новогоднего гуляния. В жарких кабинах собрались по трое. В одной помощники резались в «дурака», в другой – машинисты, размявшись по паре стопок и переживая просыпающийся вкус к жизни, окончательно утверждались во мнении, что, пожалуй, работы сегодня не будет, да и начальство на полигон не сунется, сами небось обед соображают.

Каждый «имел с собой» – жены знали, что не утерпят мужики, без дела сидючи. За разговорами из авосек извлекались куски оленины, соленый ленок, обвалянное в чесночке сальце, грибочки в листьях ароматнейшей северной смородины. На улице, прямо на гусеницах, поджидала пара торпедообразных чиров для строганины, рядом – бутылки загустевшей водки.

С Петелиным в кабине находился Тимофей Тетюшкин по прозвищу ТТ – долговязый мужик лет тридцати пяти, постоянно пригибающий косматую голову, будто стесняясь своего роста. Его длинные обезьяньи руки заканчивались громадными кистями. Кулак ТТ походил на боксерскую перчатку. Тимофей терпеть не мог парикмахерских и стриг себя сам портняжными ножницами, поскольку в кольца обыкновенных пальцы не пролезали. Он отрезал торчащие в разные стороны русые патлы, натягивал на макушку шапку, мелкую не по размеру, и, когда волосы больше не мешали ей торчать на макушке, закрывал салон. Мужики порывались подстричь Тимофея, со стороны все же сподручней, но безуспешно.