Чтение онлайн

– Согласно нового договора мы скоро откроем там свой Шведский двор, что позволит нашим купцам отделиться от готских, дерптских, ревельских и немецких. Как только это произойдет, вы, дорогой пастор, будете служить уже вместе с подданными Густава Ваза. А пока, потрудитесь во славу общей церкви. – Напутствовал магистр Олаус Петри.

Вопрос открытия Шведского двора откладывался на неопределенное время и Иоганн занялся каменной церковью Святого Петра, уже давно стоявшей на Немецком дворе, украшал ее, служил, крестил, венчал, отпевал, читал еженедельные воскресные проповеди, выслушивал душевные невзгоды, наставлял, советовал, увещевал, отпускал грехи, утешал и покаянно молился, молился, молился, в круговерти забот ни на один день не забывая об Илве, хоть несколько минут, но уделяя в своих мечтах-воспоминаниях-молитвах… Это была его и только его тайна, с которой он жил, верил, надеялся на то, что пути Господни неисповедимы, и как решит Всевышний, на то и будет Воля Его… Даже услышав от старого Свена Нильссона, что тот родом из Моры, пастор вздрогнул, опустил глаза и не посмел задать ни одного вопроса… Не понятно почему, но этот купец и его совсем юная русская жена, каким-то чудом попавшая к шведам, и которую пастор сначала окрестил, а затем и венчал по лютеранскому обряду, вдруг стали для него ниточкой надежды. Их присутствие в Новгороде утешало и ободряло Иоганна, его мечты-молитвы становились все более осязаемы в сновидениях. И лишь, когда Нильссоны уехали и пастор вдруг осознал, что они никогда не вернутся, это придало ему неожиданную решимость. Он запросил Стокгольм о разрешении приехать. Повод нашелся легко – пора было обновить богослужебные книги и пополнить библиотеку – в Германии вышел ставший сразу популярным Молитвенник Отто Брунфельса на латыни и немецком, а в Швеции Олаус Петри выпустил сборник проповедей с текстами Катехезиса на шведском языке. Ответ пришел положительный и Веттерман отправился в путь.

Магистр Петри удивился необычной просьбе священника посетить Мору, но подумав, разрешил:

– Туда сейчас отправился отряд немецких ландскнехтов. Они грубы, как всякие солдаты, поэтому вы мне потом расскажите достоверно, что они там натворят! Жители Даларны чересчур свободолюбивы и весьма кичатся тем, что когда-то помогли нашему королю. Я сторонник решительных мер, они вынуждены, ибо наша несчастная страна находится в весьма затруднительном положении, связанная обязательствами перед Ганзой, но я против излишней жестокости, а немцы могут легко перегнуть палку и вызвать недовольство и возмущение народа. Мне надо знать в дальнейшем насколько немцы перестараются, дабы попытаться удержать нашего Густава от излишнего кровопролития после возмущения далекарлийцев. В том, что оно будет, я даже не испытываю и тени сомнения. Поэтому поезжайте, Веттерман, я вам выделю солдата и повозку, вы мне все потом обстоятельно расскажете, а затем благополучно вернетесь в свой приход в Московии. Но об этом мы еще поговорим отдельно.

И вот пастор ехал из Моры. Он искал свою любовь, но узнал лишь о ее страшном конце. Уже отъехав довольно далеко от города, пастор вдруг вспомнил, что забыл спросить словоохотливого хозяина трактира о месте захоронения Илвы. Известие об ужасной смерти настолько потрясло священника, что он рыдал, не стесняясь и не таясь молчаливого возницы, выделенного пастору вместе с повозкой щедротами Олауса Петри с королевских конюшен. Мысль о том, что следовало посетить ее могилу и прочитать там заупокойную мессу возникла внезапно, и Иоганн даже встрепенулся, обратил к вознице свое непросохшее от слез лицо, и хотел было попросить повернуть назад, но слова почему-то застряли в горле, пастор оглянулся, увидел лишь бесконечный сосновый лес, сквозь который петляла дорога. Золотистые в лучах солнца деревья теперь навсегда отделяли его от Илвы, и он снова уткнулся в колени, зашептав: «Отче наш, сущий на небесах…, Отче наш, сущий на небесах…, Отче наш, сущий на небесах…»

– Нет! – Пастор останавливает молитву. Мелькает мысль:

– Надо прочитать заупокойную… - И он начинает:

– Что ведал я, сын человеческий о жизни и смерти… Господи, в руки твоя… Не-е-ет… - Он обхватывает голову, словно ее стиснуло железным обручем боли. Безумные мысли мечутся, как белка в колесе. – Прежде чем отпевать, надо прочитать покаянную молитву за нее… Кто эта женщина? Просто беспутное, грешное создание, шлюха, не думавшая ни о таинстве брака, ни о своей чести? Но ведь это все было в прошлом! Это все смыто бесконечными его собственными молитвами, искуплено ужасными муками, что она испытала перед смертью. Ведь сам Христос не осудил, а простил ее перед последней чертой. – В этом Веттерман даже не сомневался.

Он вдруг отчетливо вспомнил их первую встречу. Это был небольшой трактир, куда Веттерман заглянул по пути домой в Арбю, стремясь согреться от пронизывающего густого тумана, тянувшегося с моря. Иоганн возвращался из Кальмарского замка, где был по какому-то ничтожному вопросу, связанному с разногласиями примаса церкви лундского архиепископа Гуннарсена и регента Швеции Стена Стуре Младшего, почти бегом пересек мост, соединявший резиденцию фогта с берегом и, ежась от холода, поспешил на теплый свет подслеповатых окон, призывно пробивавшийся сквозь пелену и манящий обещанием предоставить обогрев. Плотно затворив за собой дверь, пастор остановился на пороге, потирая руки с посиневшими от промозглой сырости костяшками пальцев. Вокруг длинного стола перед прилавком сидело несколько бородатых моряков с кружками, не обративших на него ровно никакого внимания, поскольку их больше занимало пиво и соленые бобы. Зато стоявшая за прилавком высоченная, тучная хозяйка тут же блеснула в его сторону своими веселыми и безжалостными глазками. Она приветливо кивнула, одновременно указав на свободный столик в углу, в глубине сумеречного трактира. Потом подала кому-то знак, прищелкнув толстыми пальцами, и одновременно с Иоганном, намеревавшимся сесть за предложенный ему стол, появилась она, Илва, в какой-то пестрой накидке и темной юбке, с накрашенными свеклой щеками. Лет двадцати с небольшим, худощавая, но стройная, голубоглазая шатенка. Вино, что принесла она с собой, промозглость и холод тумана, пустой желудок, сыграли свою роль. Он захмелел и внезапно понял, что его второе «я», обреченное на вечное и беспорочное служение Господу, осталось где-то там, снаружи, на туманном промозглом берегу моря, за закопченными бревнами, проложенными от ветра серым мхом, и надежно хранящими тепло трактира. Дух времени стучался в самые прочные стены монашеских обителей, проникая туда всевозможными соблазнами, пороками свойственными роду человеческому, но вместе с ним проникал и дух гуманизма, ломая те чрезмерно строгие ограничения догм, что вступали порой в противоречие естеству, мужскому и женскому, именуемое чистым и непорочным словом любовь, несущим в себе не разврат, а продолжение жизни, как в духовном, так и в плотском материалистическом смысле. Обет безбрачия еще воспринимался, как само собой разумеющееся, ибо для каждого монаха – брата Христова – узы, соединяющие с Ним, казались единственным, что могло связывать со всем белым светом. Монастырь Альтенбурга, где прошла его юность, не был изолирован от мирских соблазнов, главным из которых была карточная игра , проникавшая и в обитель ордена. Помимо азартных развлечений, которых Иоганн сторонился, поглощенный учебой и совершенствованием собственной убежденности в преданности Господу, до его ушей не раз доносились рассказы некоторых из наиболее отчаянных братьев, не боявшихся нарушить обеты и имевших не единожды грех с женщинами. Их пылкий шепот, когда они делились своими горячими ощущениями с теми, кому это было интересно, разносился ночью по дормиторию , волновал кровь, заставлял думать об этом, хотя Иоганн старался закрыть уши, отгонять греховные мысли, умиротворять их молитвой, но они продолжались во снах, обретая четкие плотские чувственные очертания. Сны волновали, смущали, казались невероятно порочными, когда он случайно вспоминал о них днем. Еще хуже стало, когда взрослеющий юноша впервые обнаружил утром влажное пятно на своей простыне. Подобное повторилось несколько дней спустя, и Иоганн сопоставил случившееся с ночным сновидением, в котором он видел (и себя самого, о, Боже!) постыдные сцены абсолютно ему не знакомые из реальной жизни, и с ужасом понял, что именно эти сны исторгают из него… семя. Он понимал, что это нужно скрывать, нужно больше молиться, но стоя в церкви перед Святой Девой, вдруг, к величайшему своему стыду обнаружил, что его взгляд изучает божественное тело, следует за изгибом бедер, его волнуют чуть выпирающие соски маленьких упругих грудей, стиснутых корсажем. О, ужас! Он опустил глаза, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Томление ума, кхм, или плоти, мой юный брат? – услышал Иоганн покашливающий голос отца Бернарда, библиотекаря, и вздрогнул всем телом, словно он только что совершил страшное преступление и был пойман за руку с поличным. Старый монах, заведовавший кладовой бесценных рукописей и манускриптов, всегда с симпатией относился к юному послушнику, помогая ему впитывать человеческую мудрость тысячелетий и разных народов. Вот и сейчас он появился, пришел на помощь, словно прочел мысли Иоганна, который от стыда готов был провалиться сквозь землю, не мог поднять глаз, лишь замотал головой и промычал что-то невнятное:

– Тебя мучает вопрос необходимости или целесообразности нести обет целомудрия?

Иоганн был поражен, с какой тактичностью был задан столь мучительный для юноши вопрос. Отец Бернард, худой, высокий, оттого всегда чуть сгорбленный, протянул руку, обнял послушника, приглашая присесть с ним рядом на скамью.

– Старею и слабею, мой юный брат. Грудная жаба донимает… - дыхание коснулось щеки Иоганна, добрые серые глаза в сетке морщин смотрели участливо в раскрасневшееся лицо. – Предметом обета, который мы даем Господу в своей грешной жизни, должно быть только доброе, святое, истинно полезное, воплощенное в одном слове «любовь»! Ты смотришь на Пресвятую Деву, - отец Бернард указал на изображение перед ними, - и видишь ее женственность, потому что Она – женщина, прекраснейшее создание, вместилище всех добродетелей, подарившая миру Спасителя. И ты испытываешь чувство любви к ней или… – Монах повернулся, взгляд Иоганна проследовал за его рукой, указавшей на другое изображение Богородицы, непохожей на первую, но такой же восхитительно красивой. – … к ней! Это любовь, что сближает мужчину и женщину, чтоб прилепиться одной к другому, как учил апостол язычников, чтоб плодиться и размножаться и всячески помогать друг другу от младых лет до глубокой старости. Но есть любовь чрезмерная и вожделеющая. И если ты посмотришь в книгах, где изображена блудница Вавилонская, то тоже узришь в ней женщину. Она не так красива, как Пресвятая Дева, но также женственна и привлекательна, хоть и есть вместилище всех пороков! И ты испытаешь не любовь, а страсть плоти, страсть вожделения, которая печется лишь о твоем собственном благе, об эгоизме и жажде познания того, чего у тебя нет. Умертвить ее, как это делают некоторые из братьев, хлеща себя по спине завязанной узлами плеткой, утверждая, что тело при этом запылает божественным светом? – Бернард усмехнулся. – В истинной любви превыше всего благо любимого, ибо природа любви познавательнее, чем само познание, от которого они спасаются плетью. Истинная любовь и есть тот самый божественный свет, который зальет для тебя весь мир в предметах, звуках, красках, что тебя окружают, ибо Она - он снова показал на Пресвятую Деву, - … Она и есть жизнь и продолжение рода всего и вся. А безбрачие… - Монах с трудом поднялся, держась за плечо Иоганна, - лишь один из путей жизни, наряду с путем брачным... Выбран он был принудительно, как средство воздержание от блуда и развращающих душу и тело страстей. – Бернард выпрямился во весь свой гигантский рост, сгорбленность исчезла, казалось, он заполнил собою весь храм. Серые глаза вдруг блеснули по-мальчишески задорно. – Помог ли целибат? Глядя на братьев, истязающих свою плоть, мне, думается, нет, ибо только человек, и только сам по своей собственной воле, без принудительного уничтожения тела, созданного Самим Творцом, может решить раствориться ли ему в созерцании божественности любви в другой вечной жизни путем самоотвержения или нет! Если же человеческое чувство твердо, истинно и непорочно, если на нем держится вся вселенная, созданная волей Господа нашего, то почему его нужно сдерживать, против сути человеческой, тянущейся к истинной любви, определенной тем же Всемогущим Отцом, мне не постичь. Знаю одно, брат мой, твое переполнение любовью пройдет, важно то, что останется в твоей душе. Доверься ей, ибо я чувствую чистоту и глубину твоего сердца, твоих устремлений к доброте и любви высшего порядка. И запомни еще: истинная любовь одна, а подделок – тысячи!

Илва плохо говорила по-немецки, смешно коверкая слова, отчего священник плохо понимал ее. Но Иоганну понравилась девичья улыбка, он что-то рассказывал, перейдя на шведский, смеялся, быстро хмелел, от этого действовал решительнее, гладил ее волосы, прижимаясь все ближе и ближе. Она подыгрывала ему или из возникшей симпатии к приглянувшемуся священнику, или в силу профессии, но в любом случае помогала преодолевать смущение – второе «я» иногда одергивало Веттермана, и он внезапно замолкал на полуслове, балансируя на краю бездны, куда его непреодолимо влекла природа, а вера и монашеский обет, данный в юности, пытались удержать, но не могли. Мысли путались:

– Если высшее благо - любить, что видишь, то все мои колебания от лукавого, то, что я сейчас ощущаю это самое верное, самое доброе и святое…

Они пили вино большими глотками, он дал ей денег, не раздумывая и не считая, когда она напомнила о них, гораздо больше, чем было обозначено, потому что это прозвучало не требованием платы, а просьбой, одолжением, по крайней мере, так отложилось в его памяти. Потом они куда-то поднялись по скрипучей крутой лестнице и оказались в малюсенькой комнате… Мерцала свеча, сладко пахла солома и брошенные на нее овечьи шкуры… Ее соски коснулись голой груди Иоганна, она поднялась на цыпочки, ее маленькие груди прижались и скользнули выше, жаркими губами она целовала его шею, плечи, подбородок… Он запрокинул ее лицо, впился своими губами ей в рот и повалил на соломенное ложе любви. Ее руки обвивали его шею, ноги переплелись и тогда он ощутил прилив ее страсти. Он задыхался от внезапно нахлынувшего неведомого чувства. Его губы шептали ей в ухо, отчего становилось щекотно, и она чуть-чуть отстранялась, но не выпускала из объятий:

– О возлюбленная моя, ты прекрасна… ты сестра моя, невеста, святая… - Все сияло вокруг и внутри, и вихрь ликования стучал у него в затылке, в позвоночнике, в ногах…

Потом они лежали рядом, и каждый слышал биение сердца и утихающее дыхание другого. Иногда он поворачивал лицо к ней и нежно целовал в щеку:

– Я люблю тебя…

Ее прохладная, чуть дрожащая рука лежала на его груди и пальцами она перебирала волоски. Илва вдруг приподнялась на локте, Веттерман ощутил ее мягкую прядь на своей щеке, услышал горячий прерывистый шепот:

– Мне нагадали тебя… мне давно говорили о колдовстве, что на мне лежит… оттого и сплю со всеми… Это заклятье спадет с меня, когда кто-то полюбит… И я видела сон и тебя в этом сне…, как однажды, ты придешь и… освободишь меня от колдовства… Ведь ты спасешь меня? Правда?

Иоганн погрузил руки в ее волосы, притянул к себе, уткнулся лицом в шелковистость теплой кожи плеча, острый бугорок ключицы и понял, что он счастлив…

– Ты спасешь меня? – она прошептала вновь.

Он отстранился, посмотрел в ее потемневшие в полумраке глаза с точечками огоньков-отблесков свечи, улыбнулся и покачал согласно головой. Илва радостно набросилась и покрыла всю лицо множеством горячих поцелуев. И снова вихрь ликования и вожделения пронесся сквозь них.