Чтение онлайн

К двери направилась:

– Пойдем, сестра, со мной.

Стражник вылупился удивленно, что игуменья покидает келью не одна, а с затворницей.

– Скажешь сотнику Охрюте, что ныне лишь по ночам стеречь сестру Софию будете. Днем она с сестрами молиться будет. – Строго указала ему игуменья и даже потрясла перед носом кривоватым иссушеным пальцем.

Стражник шлем на затылок сдвинул, почесал лоб:

– Нам то, что…

На двор вышли солнце яркое резью по глазам хлестануло, белизной снега отраженное. София охнула, зажмурилась и чуть не оступилась с крыльца. Игуменья старая вовремя подхватила за локоток.

– Зима на весну скоро повернет, ишь как светит… Попривыкнешь… - Потянула за собой.

– Матушка! – вспомнила княгиня-монашка, взмолилась, - погоди чуток, что сказать-то хочу… просьбу одну имею, сподобь, не откажи…

– Сказывай! – нахмурилась игуменья.

– Стражник один… его Сенькой кличут…

– Ну? – напряглась старуха, София почувствовала, как жестко сжала она локоть княгини.

– Предлагал мне… в блуд… с ним…

– А ты? – перебила ее старица, еще крепче, до боли впившись хваткой.

– Пресвятая Богородица, - Софья быстро перекрестилась, прямо в глаза смотрела игуменье.
– Исус наш Спаситель, да как можно, я сестра во Христе…

– Сенька, говоришь… - локоть не выпускала, сверлила глазами.

– Так назвался… - монахиня потупила взор, слезы навернулись, - позор-то какой…

– Ужо будет ему! Запороть прикажу мерзавца! – жестко произнесла игуменья, но глаз с княгини не сводила.

– Матушка, - а слезы уже лились ручьем, по щекам стекали, капельками падали на подрясник холщовый, - прикажи выслать его отсель, а то правеж будет, а он возьми да оговори меня, что сама, мол, к блуду его склоняла…

Игуменья еще долго молчала, в глаза всматривалась, словно в душу заглядывала, думала про себя:

– Сенька ли, сама ли княгиня… все одну монастырю беда будет… что если понесет… хоть от Духа Святого, прости, Господи, - перекрестилась мысленно, - мне первой голову оторвут, псам на съеденье кинут… Шигона на расправу скор, а владыка наш… и не заступится… Сеньку этого… А к княгине… сестру верную приставлю… чтоб ни на шаг… что дневала и ночевала с ней… чтоб все знать… каждый вздох…

Привела игуменья Софию к швеям в мастерскую. Две монашки встретили участливо, похристосовались, у окна усадили, все показали, и в покое оставили, своим делом занявшись. Игуменья, окинув всех строгим взглядом, оставила их. София, у окна сидя, видела во дворе, как игуменья с сотником Охрютой говорит. Тот выслушал, головой покачал, сказал что-то резкое, видно выругался - старица клюкой ему погрозила, закрестилась, перстом на собор указывала. Сотник махнул рукой, огрызнулся и зашагал в сторону главной башни, на кривых ногах раскачиваясь. Игуменья плюнула в сердцах ему во след и опять принялась креститься.

Пошел Сенька ближе к вечеру рыбки половить на речку Каменку, что Покровский монастырь от Спасо-Ефимовского отделяла. С этой-то стороны берег удобный, и низкий, и пологий, не то, что напротив - один сплошной обрыв. Прорубь широкая, для стирки выдолбленная, тулупчик греет, да и мороз за щеки не щиплет. Благодать… Солнышко заходящее светит, искриться, благовест колокольный плывет над рекой, а рыбка знай себе ловится, клюет и клюет. Засиделся Сенька, все не оторваться было, в азарт вошел, не заметил, как и стемнело. Стал собираться, рыбку, по льду раскиданную в мешок сгреб. Скрип в темноте наступившей услыхал. Подходил кто-то… Глянь, а это сотник пожаловал.

– Вот, Охрюта Евсеич, рыбки сподобился наловить… - заискивающе начал было.

– Добре, - лишь молвил в ответ Охрюта. Сенька и заметить не успел, да и где, в темноте что ль, лишь боль в боку почувствовал, да захрипел предсмертно, мешок с рыбок выронил, руками за плечи сотника цепляясь. Ноги сами подкосились, а Охрюта спихнул обмякшее тело в черную воду. Тихий всплеск, да тяжесть кольчуги в глубину утаскивавшей… Вот и не стало Сеньки…

Сотник постоял в раздумьях, посмотрел на нож засапожный, особенный, итальянской работы, лезвие тонкое, прочное, любую кольчугу пробьет. Хотел было за Сенькой на дно отправить, но передумал, об рукав тулупа вытер и опять в сапог спрятал – пригодиться. Злость отпускала потихоньку – только вернулся из Новгорода, хозяйское дело порешил удачно, и тут, на тебе! Теперь мысли были о том, как Шигоне изложить всё. О своей шкуре впору печься, не о Сеньке.

– Покорми рыб, стервец! – Прочел заупокойную, и посмотрел на зиявшую черноту проруби. Подхватил мешок, оставшийся от Сеньки, оценил. – А улов и впрямь не плохой. – И зашагал к монастырю, маясь в раздумьях, как оправдываться будет на Москве.

Подойдя к Святым воротам – главному входу, задрал голову, посмотрел на меленькую надвратную церковь – Благовещенскую, но креститься не стал. Навстречу ему стражник вышел. Охрюта швырнул ему под ноги мешок, рыбки замершие ручейком выскользнули на снег, чешуей блеснули в свете факелов.

– Славный улов, Охрим Евсеич! – приветствовал его воин.

– Угу. – Буркнул в ответ сотник.

– Сенька то ж ловить ушел. Еще не вертался… Случай, не видали?

– Нет! – Отрезал Охрюта. – Вернется, скажи, зайдет пусть. Выпорю самолично, опять без спросу ушел. Да, и десятников ко мне. Всех!

Стражник виновато потупился и не ответил, пропустив сотника в ворота. Когда широкая спина Охрюты скрылась во мраке ночи, воин наклонился, стал собирать рыбу, пригляделся и обомлел:

– Господи, кажись, мешок-то Сенькин… - и испуганно посмотрел в темноту, поглотившую сотника.

Глава 12. Женитьба царская – дело боярское.

Все верно рассчитали Захарьин с Поджогиным. Выбор-то царский должен быть, но смотрины провести правильно – дело боярское.

– Почему Глинская? – сперва удивился Шигона.

– Причин тому много. Посуди сам. Сирота, родных мало, сестры, братья – не в счет, род не велик их, оттого и не полезет никто наверх, распрей меньше. Но знатная, что не уронит честь руки великокняжеской.

– Отец-то знаю помер уже… - задумчиво произнес Поджогин, теребя бороду в раздумьях. – А дядя? В остроге ведь томится…

– А вот дядя-то нам и нужен! – торжествующе смотрел на него боярин. – Свободу и милость княжескую мы ему принесем. От того на нашей стороне он будет. Воин-то знатный! Государь наш обидел его, а что с обиды не сделаешь… Да и привык он там, на Литве своей, к вольностям, вот и не сдержался… Это мы тут, ко всему привычные… а там, шляхтичи спорят, сеймы собирают, с самим королем ругаются… Князь Михаил забылся, за то и поплатился. Правда, и мы получили под Оршей… Сколь народу тогда полегло… А ведь говорили, судачили промежь себя - был бы мол, князь Михаил Глинский, с нами… по иному вышло б… А татарский набег 28-го года помнишь? Когда бежали все с Василием вместе, казну великокняжескую спасали, тоже про себя поминали князя опального. Ваньку Воротынского козлом отпущения сделали, в ссылку отправили. А Глинский и с татарами расправлялся. Зря, что ль Александр, шурин нашего государя так высоко ценил его? Да и сестра его родная Елена Ивановна, сколь за князя просила.. Знамо, было за что! Возвеличив его снова, можем и дела литовские обратить в свою пользу!

– Так-то оно так… Только не переметнется ли он обратно? На Литву?

– В остроге сидючи, поумнеешь! – Усмехнулся Захарьин. – Да и кто его ждет-то там? Сколь уж лет прошло! Король Сигизмунд женился на ярой католичке, говорят ныне она в Польше и Литве заправляет вместе с иезуитами, что понаехали с ней из Италии. Из огня, да в полынь? Мы ж еретики для них! Некуда деться Михаилу!

– А от Максимилиана посол приезжал… просил за Глинского… - напомнил Поджогин.

– Гербенштейн, что ли? Помню! Просить это одно, а принять к себе опального – другое. Да и шесть лет, как помер тот Максимилиан. Кто уж помнит Глинского… Так что некуда ему деваться, дворецкий!