Проклятие Серой Дамы
Шрифт:
Елена остолбенела.
– А сколько ты должен?
– Сто тысяч евро.
Лоб Елены покрылся испариной.
– Ты с ума сошел? У нас нет таких денег.
– Поэтому я и спрашиваю: мы сможем продать квартиру? Ты не понимаешь. Мне угрожают очень серьезные люди.
– Ты же знаешь, что она куплена в ипотеку. Даже если мы продадим ее, вернем только маленькую часть. И я не хотела бы это делать. Другого жилья у нас нет.
– Так я и думал, что ты так ответишь. Тебе неважно, откуда берутся деньги на нашу жизнь.
– Дмитрий, ты несправедлив. Я тоже работаю. И хорошо зарабатываю.
– Вот только живем мы на мои деньги. А свои ты тратишь на колготки.
После этого разговора Дмитрий пропал на несколько дней. Вернулся довольный. Убрал загранпаспорт в сейф. Буркнул, что был в командировке. Вечером позвонил Мехмет, мужчины поговорили и в конце Дмитрий сказал:
«Еще раз спасибо, что помог со страховкой. Привет семье».
Сейчас она жалела, что не расспросила Дмитрия о тех событиях.
Елена перечитала сообщение.
«Только навредиш». Без мягкого знака. Как будто писал нерусский человек. Или кто-то специально показывал, что безграмотен, чтобы снять с себя подозрения. Неужели это шутка? «Розыгрыш» «серой дамы» и ее окружения? Елена в который раз набрала телефон мужа – отключен.
Телефон тренькнул. Пришло новое сообщение. Долго грузилось. Это оказалось видео. Муж с кляпом во рту беспомощно всматривался в экран близорукими глазами. Чья-то рука вынула кляп, и Дмитрий, заикаясь, проскрипел в камеру:
«От…от…отдай им все, что просят».
Картинка поползла вбок, мелькнула деревянная рама, за ним – город, потом камера переместилась вниз, на полу валялись разбитые очки. Видео остановилось.
Коровьев
Игорь Петрович не ждал звонка от Елены. Он взглянул на экран и осторожно покосился на жену: не видит ли? С тех пор, как потерял память после истории с похищением воткинской иконы и удара по голове, все стало не так. Икону удалось спасти, и они с Владимиром даже получили благодарность за содействие следствию и участие в розыске. Тогда в полиции восстановили его домашний адрес. Супругу предупредили, и Надя ждала его: стол накрыт, сама – красивая, в нарядном платье. И увидев любимое лицо, Коровьев сразу же все вспомнил. Почти все, как потом выяснилось.
Надя обняла мужа. Отстраненно, как ему показалось. Оно и понятно: он изменился, похудел, поизносился. Сколько месяцев его не было? Шесть? Или больше?
«Как дочь?» – спросил он срывающимся от волнения голосом.
«Юлька в школе, скоро будет. Я ей ничего не сказала про твое возвращение. Не знала – вспомнишь ли ее. Ты, наверное, голоден. Садись, я обед приготовила».
Надя указала мужу на стул и медленно опустилась рядом. Наконец заплакала.
«Ну-ну, я же здесь, – Коровьев гладил жену по волосам, прижимая к себе её голову. Она плакала навзрыд. А потом вскинула свои огромные мокрые глазищи и спросила:
«Ты помнишь, о чем мы говорили в последний раз?»
Он честно постарался вспомнить, но в голове крутилась лишь одна картинка: парк, и они, взявшись за руки, летят по кругу на цепочной карусели позади дочери, которой то ли восемь, то ли девять лет.
«Прости».
«Не помнишь… Ну, хоть имя дочери не забыл, и то хорошо».
«Ну что ты? Вы самые дорогие для меня. Не плачь. Все наладится, обещаю».
Но почему-то не налаживалось.
По утрам жена уходила на работу. Она служила в больнице медсестрой, и теперь Коровьев без конца сдавал разные анализы, ходил на обследования. Возвращалась Надежда поздно вечером. Раздевалась в темноте, ложилась в постель и отворачивалась к стенке. Коровьев прижимался к ней, а она, уже проваливаясь в сон, отвечала:
«Устала, сил нет!»
А утром Надя вставала свежая, цветущая. Коровьев тянулся к ней губами, но она отстранялась, вскакивала, торопливо пила кофе.
«Скоро увидимся: мне еще капельницу тебе ставить».
И убегала, оставив после себя запах дорогих духов.
«Наверное, я ей подарил», – думал Коровьев, но вспомнить названия парфюма не мог.
Он шел на работу в музей. Там память возвращалась к нему: Коровьев помнил всех авторов и их картины, техники написания, проблемы консервации и реставрации. Вскоре к нему обратились директор музея и представители духовенства:
«Игорь Петрович, не могли бы вы составить каталог икон Никольского храма? Вошел в состав объектов культурного наследия, и вот теперь все иконы надо описать».
Коровьев согласился. Несколько часов трясся в автобусе, чтобы добраться до села. И на несколько дней задержался там, составляя опись. Кормили его до отвала в трапезной, а спал он прямо в храме, на раскладушке, спрятанной в проеме придела. Когда же он ввернулся домой, жена все так же изображала, что все хорошо, но лаской обделяла.
Зато с дочерью у Коровьева сложились замечательные отношения. Юля училась в одиннадцатом классе. Была ершистая, с прической ежиком, с тату на шее. Когда она вернулась из школы и увидела отца живым, прошла мимо, как ни в чем не бывало, кинула сумку в угол, села за стол, взяла яблоко и принялась его грызть. Потом поинтересовалась:
«Надолго?»
Игорь Петрович опешил. А мать взвилась:
«Как с отцом разговариваешь?»
Дочь удивленно вскинула брови:
«А вы помирились, что ли? Смотри – ка. То ты его ругала на чем свет, а теперь защищаешь».
«Отец болен, он нуждается в нас». – Надя села за стол и положила полотенце себе на колени.
«А», – разочарованно протянула Юлька и ушла к себе в комнату, хлопнув дверью.
«Не обращай внимания, у нее сейчас сложный период, они с Пашкой расстались», – торопливо объяснила Надя.
Кто такой Пашка, Коровьев не помнил.
Юлька, однако, относилась к отцу если не с любовью, то с вниманием – спрашивала, хочет ли он чаю, ужин разогревала. А когда Игорь Петрович купил «своим девочкам» билеты в театр – посмеялась, но пошла. Надя в тот вечер снова была допоздна занята на работе. И Коровьев с дочерью оказались наедине. В антракте пили шампанское, обсуждали спектакль, и Игорь Петрович видел, как лед между ними тает.
Юлька рассказывала про учебу, однокурсников:
– Полные инфантилы. Я заглянула в телефон Пашке. А ему мама ссылки скидывает на одежду с вайлдбериса, как будто он сам не в силах выбрать себе толстовку.
Сама Юлька не только выбирала вещи самостоятельно, но и покупала их на свои деньги. От родителей ни копейки не брала. Параллельно со школой получила образование медсестры в медицинском колледже. И теперь ходила по домам, ставила капельницы. Поругивалась, как заправский медик.
Рассказав про инфантильного Пашку, Юлька сменила тему.