Проклятие
Шрифт:
Но самым-самым была музыка.
Сначала Ле просто слушал ее, бесконечно правильную и дивную. А потом в какой-то момент ему показалось, что эта мелодия звучала у него в голове все это время, просто он не понимал и не слышал.
Фоном был неосознанный, смутный страх, страх непонятно перед чем, но он отходил на задний план. Его затмевали сомнения и вопросы, сотни, сотни вопросов, и осознание того, что где-то совсем рядом есть один самый простой, самый верный ответ, способный разом перевесить все «почему?» этого мира, тот самый ответ, который он ищет, который придал бы всему смысл – и который никак не выходит ухватить. Высокими нотами звенела неприкаянность, а память звучала мрачно и тяжело.
И до того эта мелодия была светлой, что казалось, она вот-вот прекратится, в любой момент кончится без предупреждения, оборвавшись на полузвуке, не успев допеть саму себя…
И отчего-то становилось неспокойно, как будто вместе с музыкой закончится что-то еще. Что-то очень важное.
На полу лежали ровные квадраты света, падающие из широкого окна, и воздух был идеально, осязаемо прозрачен, словно вода или хрусталь, и становилось сложно понять, где именно звук переходит в пространство. Четкой границы попросту не существовало.
Это было похоже на то, как если бы все его мысли были нотами, и кто-нибудь столь умелый, как Фемто, сыграл бы их, каждую, идеально и чисто.
Небо, как, оказывается, неуютно вдруг осознавать, что кто-то или что-то знает тебя лучше тебя.
Но какая разница, пока она звучит…
Мелодия смолкла на резкой, некрасивой ноте, когда Фемто вздрогнул и обернулся через плечо.
– Я тебя напугал? – спросил Ле, стряхивая с себя последние клочки наваждения. Наконец вспомнив, что до сих пор стоит на пороге, он покинул дверной проем, сделал пару шагов по чистому дощатому полу.
– Что?.. О-о, нет, конечно нет, - откликнулся Фемто рассеянно и улыбнулся. – Я думал, это хозяева, не приветствующие такой самостоятельности в своем доме.
– Я так люблю, когда ты играешь, - признался Ле, присаживаясь на широкий низкий подоконник.
Фемто закрыл крышку фортепиано.
– Ты знаешь, - отозвался он, - я ведь даже не учился специально. Просто давным-давно встретил девушку… сам уже не помню, где. Она играла на пианино. И мне вдруг показалось, что из меня вынули душу и сыграли. Без нот, без всего, просто на слух, - он умолк ненадолго, подыскивая слова. – Мне казалось, что все-все самые дорогие мне мысли звучат в моей голове именно под эту мелодию. Что именно она играла, когда я совершал самые лучшие, самые правильные поступки в своей жизни… Но стоило музыке стихнуть – и уже через минуту я не мог вспомнить, на что она была похожа. И, знаешь, как бывает, во мне будто что-то щелкнуло, встало на место. И теперь – теперь я могу играть на всем, на чем захочу. Даже если увижу инструмент в первый раз, все равно буду знать, куда нажимать и как…
Знать бы, подумал Ле, сумела ли та девушка хоть раз после сыграть так же хорошо? Может, это умение нужно передавать, или оно само прыгает с человека на человека, выбирая тех, кто приглянется?
– Сегодня у меня странно получается, - Фемто мотнул головой, потер перебинтованное запястье и пожаловался, будто оправдываясь, - Рука болит.
Ле приблизился, на ходу стаскивая перчатку, опустился на одно колено перед крутящимся одноногим табуретом, на котором восседал музыкант, бережно коснулся чужой щеки, кожи цвета теплого орехового дерева.
– Мне кажется, что у тебя всегда получается прекрасно, - почти прошептал, тепло щуря глаза.
Фемто улыбнулся смелее, и его рука сама поднялась вверх, поймала чужие пальцы на его щеке, но темные глаза вдруг стали серьезными.
– Ле, - проговорил он. – Что происходит? Умоляю, только не говори, что ничего. Я же вижу и слышу. Ведь то, что я сейчас играл – это ты. Это у тебя сейчас внутри, разве нет?
Ле хотел сказать ему что-нибудь, успокоить, но не нашел слов.
Одно дело – просто молчать о своих бедах. И совсем другое – отвечать не то, когда спрашивают напрямую. Это подпадает под категорию «ложь».
Лгать Фемто – все равно что выбрасывать в окно ключ от запертой комнаты. Если начать единожды, потом выхода уже не будет.
Не будет произнесено ни слова обвинения, но он не вынесет этого немого, неизреченного упрека в глубоких черных глазах.
– Фемто! – воскликнула Генриетта, без стука просовываясь в дверь. – Вот ты где. Послушай, ты сильно занят? Я хочу показать тебя госпоже Эллен. Все же я не уверена в качестве своих швов. Прости, я вовсе не имела в виду на тебе практиковаться, но так уж вышло.
Она слишком поздно поняла, что пришла не вовремя – или очень вовремя, если судить с точки зрения Ле.
Она готова была поклясться, что в тот миг, когда она засунула голову в незнакомую дверь, Ле-Таир, стоя на одном колене, гладил Фемто по щеке. Но, демон побери, это просто фокусы какие-то, потому что через секунду, когда она оказалась в комнате уже вся, Ле стоял прямо, как все нормальные люди, а на его руках сами собой откуда-то появились проклятые перчатки.
Фемто покинул табуретку, и Генриетта увела его с собой. Ле успел только услышать обрывок удаляющегося разговора:
– Это ты играл? Так красиво.
– А, ерунда. Просто убивал время…
Песок сыпался.
Вообще-то, в любом из смыслов никакого песка не было, потому что не было песочных часов.
Но это не мешало песку течь так же, как течет время.
Вроде и медленно-медленно – а отвернешься на минутку, и полколбы уже пустые.
Несмотря на всю быстротечность времени, у Ле его было достаточно, чтобы придумать, что он скажет Фемто. Еще не ложь, но уже недо-правду. Фактически у него на это была целая ночь. Каждый день спят только дураки.
Чтобы переговорить с музыкантом наедине, достаточно было просто встать раньше всех остальных.
Он так и поступил – и застал Фея сидящим на ступенях крыльца.
– Фемто, - окликнул Ле без приветствий. – Я тоже хочу спросить у тебя, что происходит. Почему ты избегаешь Генриетты?
Темные глаза расширились непонимающе-удивленно.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, - ответил Фемто, и его голос не был подпорчен ни ноткой сомнения или фальши.
– Я замечал это за тобой, - объяснил Ле. – Стоит ей прийти – и ты уходишь. Позапрошлой ночью, когда она села рядом с тобой у костра, ты пересел подальше. А в таверне убежал, как только она приблизилась к стойке. И даже в самый первый день, когда она еще и имени-то своего не назвала, ты встал со скамейки, когда она села. Как это нужно понимать, я не знаю.
– Что, правда? – Фемто задумчиво заправил за ухо прядь волос. – Я как-то не замечал. Просто никогда не думал об этом…
Он взглянул на робко голубеющее небо и признался:
– Если по-честному, это происходит не всегда. Только когда ты с ней рядом. О нет, я не ревную, ничего подобного, - добавил он спешно, - просто… когда вы стоите рядом, у меня возникает ощущение, что что-то не так. Такое противное чувство, которое бывает, если что-то должно случиться. Знаешь, я никогда не встал бы под тяжелой люстрой на тысячу свечей, пусть даже она висит на чугунной цепи в руку толщиной, и всегда стараюсь отойти от обрыва, если там действительно высоко, хотя падать не собираюсь. Потому что… потому что всегда остается такой маленький противный элемент «а вдруг?» - он умолк, видно, отчаявшись найти подходящие слова, и закончил просто: