Чтение онлайн

Не успели они закончить разговор, как Каролина выразила готовность ехать дальше. Остаток пути прошел на удивление размеренно и спокойно. Опера выдалась на редкость скучной. Константин неприкрыто зевал, а Аннета толкала его и бурчала, что он позорится, и ему должно быть стыдно. Молодые люди во время антракта пошли прогуляться в холл театра. Пока братья вновь говорили о семейных вопросах, Каролина ходила вдоль стен и рассматривала висящие картины. Остановилась она у сравнительно маленького произведения: женщина в длинном свободном платье, простоволосая, сидела на коне, а тот пил воду из пруда. Краски ночи, выраженные сочетанием темно-синих, зеленых и фиолетовых тонов, ярко выделяли белое одеяние; казалось, оно даже светилось. Белоснежные волосы доставали до самой спины лошади, и лицо героини представлялось настолько инстинктивно приятным и будто знакомым, что Каролина почувствовала, как нечто давно забытое сжалось внутри нее от тоски. Подпись внизу гласила: «Видение. Марек Г.». Она вдруг представила себя на месте героини. Вот бы ее волосы развевались на ветру, а конь быстро скакал вдоль реки, перепрыгивая болотные заросли и коряги! Она бы вдыхала ночной воздух и чувствовала себя дикой и свободной. Спрыгнув с коня, она скинула бы одежду и, абсолютно нагая, бросилась в реку, чтобы плавать и купаться в приглушенных лучах лунного света. Каролина даже закрыла глаза, чтобы получше вообразить такое видение. Казалось, что героиню вообще писали с нее самой, и обязательно в ее жизни настанет момент, когда все отойдет на второй план, и ничего не будет, кроме коня, деревьев, воды и ветра в волосах. Вдруг, это сцена из ее далекого будущего? Улыбка дрогнула на лице девушки – она сама не помнила, когда в последний раз ей доводилось искренне улыбаться. Приближавшиеся слезы защекотали веки, но она вспомнила, что находится в театре, и спрятала их.

– Франтишек, я хочу стать художницей, – заявила она мужу.

Мужчины растерялись.

– Я хочу научиться писать картины, – настойчиво повторила Каролина, как маленький ребенок, которому не выдали леденец после первой просьбы.

Те вновь переглянулись. Франтишек внезапно обрадовался. Наконец-то его Каролина проявила интерес к новому занятию! Значит, еще не все потеряно, она больше жива, чем мертва, ее сердце не камень, а всего лишь лед! Быть может, постепенно оживая, она сможет подарить ему настоящую семью? Было решено: нужно найти Каролине учителя рисования. Роберт пообещал помочь: он определенно больше вращался в творческих кругах, нежели Франтишек. Остаток оперы, дальнейший путь домой не произвели на девушку никакого впечатления. Время вновь потекло в привычном русле, и она вела себя подозрительно спокойно, что все удивлялись ее безмятежности. Они не знали, что последующие дни Каролина делала вид, что выздоровела от странной душевной болезни, только чтобы скрыть: внутри, в самых глубинах души, наверное, в самом сердце начал разгораться слабый огонек. Видение не отпускало ее воображение. Закрывая глаза, она видела ночную реку и обнаженное тело по пояс в воде. Кому же оно принадлежало – ей, или другой, незнакомой женщине, кого она скоро встретит, и кто точно изменит ее никчемную и пустую жизнь?

Около полудня небольшой экипаж остановился в одном из узких переулков городского квартала. Дверь кареты, издав глухой скрип, распахнулась, и наружу показался Роберт Лишка, а вслед за ним вышел гувернер. Воспитатель уже практически достиг пожилого возраста, о чем свидетельствовали его густые седые усы, но держался он весьма уверенно и достойно, что присуще тем, кто посвятил свою жизнь заботе о чужих детях. Роберт больше не считался ребенком, поэтому по возвращению из путешествия мужчина попросил у Константина расчет, и теперь проводил в Квиливитре свои последние дни. Привыкшие к тишине и уединенности поместья, они слегка удивились непрекращающемуся городскому шуму. С восточной стороны улицы прохладный ветер приносил запах рынка: несвежего мяса вперемешку с жиром и вонючими специями. Ругались купцы и покупатели, нещадно торгующиеся за последние несколько крон; мимо проносились лошади с гремящими колесами повозок. Роберт погладил кота, лакающего воду из лужицы под водосточным желобом, зашагал по каменному тротуару, и, догнав гувернера, прошел к дверям красно-коричневого здания с вывеской «ателье».

В тот день они выбрались в город по личным делам: недавно Роберт заказал у знакомого портного пошив новой накидки, а воспитатель не мог позволить юноше сделать нерациональный выбор. Сентябрь уже достиг своей середины, и настала пора задумываться о приближающихся холодах зимы. Обмениваясь любезностями с мастером модных покроев, юноша делился историями из путешествия. Разумеется, он дал тому полистать и книгу записанного фольклора – Роберт очень любил свое творение и гордился им.

– Ваше сиятельство выбрало черный цвет, – болтал портной, пока гувернер со всех сторон осматривал новый костюм подопечного. – А мне так хотелось сшить вам что-нибудь поярче!

– Английская мода добирается и до нас. Мужчины повсеместно снимают пышные парики и напудренные косы. Скоро мы будем ходить в сдержанных сюртуках.

– Костюмы меняются, а мужская галантность так и останется в моде, – чтобы подкрепить серьезность фразы, тот поднял указательный палец вверх.

– Точно, точно… Погодите! – воскликнул Роберт, скользнув взглядом по комнате. – Что это за картина у вас на стене? Не припомню ее здесь в прошлый наш визит.

Портной оглянулся и пожал плечами.

– А, это… Это мне один парень сделал подарок. Просил у меня пошить красный кафтан с золотой вышивкой, и принес мне свою картину после окончания работы. Сам повесил. Я еще думал, откуда у такого мальца деньги на качественные наряды? Фамилии его не знаю, судя по виду – не рожден аристократом. Видимо, художники, они такие… День в карете, год пешком.

Героиня картины смотрела на мужчин из-под длинной черной вуали, закрепленной на высоко поднятых и затянутых в узел волосах. Свободной рукой она опиралась о перила балкона, а другой прижимала к сердцу красную розу. За спиной алым светом горел закат, а далеко на горизонте виднелись поросли леса, и крона его блестела в лучах прячущегося среди зеленых глубин солнца. Темное закрытое платье с длинными рукавами и без всяких украшений давало понять, что женщина недавно овдовела. Роберт подошел поближе, пытаясь увидеть лицо героини под сеткой черной ткани. В правом нижнем углу он рассмотрел аккуратную подпись: «Вдовий час. М.Г.».

– Он объяснял мне, что соотнес утратившую мужа даму с красками заката. Как для солнца на нашей земле истекает время, так и для нее надежды окончены. Хоть и цвет заката алый, а цвет вдовы – черный, в данном контексте они рассказывают об одном – финале. Однако, после заката обязательно наступают сумерки, а наутро солнце поднимается вновь, и кто знает, что принесет ночь для этой женщины, и каким будет ее утро.

– Это довольно интересная мысль и необычная метафора, – не отрываясь от картины, протянул Роберт. – М.Г. – это инициалы художника?

Портной почесал затылок.

– У меня плохая память на имена. Вот лица я помню отлично. А почему вы спрашиваете, граф?

– Моя невестка хочет учиться рисованию. Мы с братом искали некоторых учителей, но все они не вынесли ее сквер… – он осекся, подбирая нужное слово, – непростого характера.

– Поддерживаю, – внезапно кивнул гувернер.

– Мне пришла в голову мысль: быть может, ей нужен не учитель, а сам непосредственно художник. Мне кажется, они бы лучше поняли натуру моей родственницы, чем педантичные мастера преподавания искусств. Она не терпит дисциплины и прилежности. Буйство, непостоянство – вот ее стихия. Вы говорите, этот юноша молод и не знатен?

– Во всяком случае, мне так показалось.

Роберт достал из кармана карточку.

– Если встретите вашего «М.Г.» – передайте ему от меня. Не рассказывайте всего: я хочу его увидеть и самостоятельно обрисовать ситуацию. Возможно, за приличное жалованье он согласится нам помочь.

– Обрисовать! – рассмеялся портной. – Надо же, ваше сиятельство! Какая игра слов – обрисовать художнику.

Роберт слегка улыбнулся в ответ.

– Но что, если он больше ко мне не явится?

– Не явится, значит, не судьба. Я ведь слышу о нем впервые и даже не возлагаю никаких надежд. Ad meliorem – к лучшему, как говорят мудрецы. Значит, супругу моего брата суждено спасти кому-то другому, и мы будем продолжать его искать.

Франтишек, как и всякий влюбленный, был склонен ошибаться в предмете своего обожания. Он полагал, что есть такое средство, есть такое занятие, которое способно унять печаль возлюбленной. Узнав от брата о художнике, картину которого тот случайно заметил в швейной мастерской, он подумал – и сам не мог объяснить себе эту мысль – что лекарство найдено. Но ни от портного, ни от самого загадочного М.Г. уже несколько недель не было никаких известий. Роберт выглядел так, словно и забыл о том художнике, и занимался своими обычными делами – писал что-то на листах, сидя в спальне. Мать с отцом еще в детстве прозвали младшего сына Сказочником – в хорошем, разумеется, смысле. Каролина проводила дни, греясь у камина. Сколько раз Аннета, используя юркую Марлу, пробовала вложить в руки невестки вышивание, старания оставались безуспешными. Иногда по вечерам Роберт садился в кресле напротив Каролины и читал ей свой дневник. Без напускного внимания она интересовалась записями единственного человека в Квиливитре, кто смог стать для нее другом. Она слушала истории о ведьмах и колдунах, эльфах и гномах, русалках и лесных духах, и уносилась в своих фантазиях куда-то далеко-далеко. Каролина то становилась королевой древних эльфов, то оборачивалась птицей сирин, то тонула в болоте, слыша волчий вой. Свекровь, однако, заметила, что молодые люди проводят вместе слишком много времени, и забеспокоилась, не примет ли подобное общение других нежелательных оборотов. А сама Каролина однажды прервала разговор Роберта, коснувшись его локтя и наклонилась к нему немного ближе:

– Как жаль, что Франтишек не так романтичен, не так увлечен потусторонним, как ты. Я знаю, я звучу глупо: но ты способен понять меня больше, чем муж, которого интересует только охота. Если бы передо мной стоял выбор, я бы предпочла тебя, нежели Франтишека.

Роберт почувствовал, как от откровений невестки его щеки заливаются краской. Хорошо, что смущение осталось незамеченным – его лицо скрывалось в полумраке комнаты, по которому плясали отблески огней камина, отнимая у всякого предмета его зримые очертания.