Чтение онлайн

«Вот дворяне, те на дачу летом уезжают, коли у кого имений своих не осталось. Раздолье. В Лазареве не пускают. Знаю: боятся. Да хоть бы с нянькой. И Корнута бы взять. Подлецы. Дачу бы наняли, что ли. Ну, дача денег стоит. Скучно здесь. Маета одна».

Посмотрел Вася на Заволжье долгим взглядом, сонным.

– Туда махнуть? Можно бы до обеда. И деньги есть. Восемь гривен. Вот они. Да не то это.

И зевнул. И домой через сад. Сад не маленький. И деревья-старики есть в нем. К реке мало не доходит. Дорога там набережная. Забор дощатый. За забором товары везут, покрикивают по-городскому. Дальше к дому пройти - не слышно, правда. А у дома террасу плотники строят. Большую. Это Макар сказал:

– Здесь террасу нужно.

Женился Макар. И сестры замуж вышли. Недавно. Уехали, Васю не взяли.

«Просил их серьезно. А они за шутку поняли. В шутку и вышло. Здесь что ли посидеть?»

Но в дом прошел. Плотники - занятно. А не хочется. И вчера видел. Скучно. Скучно. И по пустым комнатам прошел. И наверх.

– Что окон, нянька, не открываешь? Духота.

Домна Ефремовна, нянька, с Корнутом беседует. Вася к ним. А Корнут маленький няньке:

– И мне такую свадьбу, как у Макара. И красный ковер.

– И Корнутушке красный ковер. Корнутушке мы ковер золотом обошьем. Вот как. У Корнутушки невеста принцесса будет.

Что-то шерстяное Домна на спицах плетет.

– А обед у меня на свадьбе какой будет?

– А обед на Корнутушкиной свадьбе будет...

И сочиняет нянька разное, счастливо дремлет, спицами водит, спину на солнышке через стекла оконные греет. Ревматизмы.

Не дослушал Корнут. Лошадь картонная без кучера. И упал, на бок повалился павлин с настоящими павлиньими перьями.

А похороны у меня, как у папаши, чтоб были. И медали чтоб несли. И много народу.

– Что ты, что ты, Корнутушка, Бог с тобой.

– Нянька, а ты сзади иди. В черном платье. И платок черный. А на твоих похоронах я пойду. Шуба у меня большая будет. И везде медали-ордена. Пойдешь, нянька?

Голова нянькина из стороны в сторону закачалась. Улыбка раздумчивая спицы запутала.

– Ах, Корнутушка. Ангелочек ты божий. С орденами, говоришь, пойдешь? Вот-то мне радостно, грешной, будет.

– Глупости вы болтаете. Тьфу.

Это Вася.

– Нянька, скучно мне.

– И что за скука. Делом займись.

– Каким делом?

– Не маленький. Нам игрушки, тебе учеба. Книжку нам читни. Послушаем. Вон там книжки лежат.

Скучно Васе. Серебряная муха по дому летает. В окна бьет, звенит. От няньки ушел, от Корнута больного, бледного. Сел где-то недалеко. И ушли думы. Ушли думы из головы Васиной в стены отцовского дома. И нехорошо им там. Птицы молодые, веселые, известкой залиты, кирпичом заложены. И биться им нельзя. И вспоминает. Юный вспоминает. Не живший еще, как говорят люди. Близко темные углы. Разные. И в темноту пошел. И вот невидимым видна его гримаса сладострастная. Невидимым силам дома железного старика. И не слышал Вася бормотанья няньки, и не слышал звенящего голоса Корнута... И ослабел Вася. И закачался. И были ли видения женские... И стало скучнее еще. И тягостно стало. Но во тьме засверкало. Шары огненные.

Женился Макар тринадцатого. По красному ковру из приходской церкви своей прошел с молодой женой в дом отцовский.

И за обедом музыканты играли. И к вечеру уехали молодые в Москву на поезде. Не по-купечески. Тогда еще многие старики боялись чугунки; Даже если и по делам ехать. А едучи, крестились все.

И много цветов нанесли в Макаров вагон. И улыбался Макар. И еще разное нанесли. И была улыбка Макарова загадочна. Но не думал никто о загадках. Повенчались. И едут.

И поехали. Долго не выходил из вагона, толкался в мягких диванах его шум-говор людской.

Но полустанок дачный. Людей немного. Новые, незнакомые. Недолго. И засвистел, и туда вдаль заскользил, помчал. И победило свадебное одиночество. И рад был Макар. Но не был он рад счастьем, радовался он поцелуями, во тьме рожденными объятиями и думами, думами своими. А были думы его не о молодой жене только. О дворце своем думает Макар, о дворце на Александрином месте.

И скользит, грохочет вагон. И когда можно, думает Раиса, думает о своем, недавно-девичьей думой думает все то же. А думает о незавершенном девическом счастье своем в замужестве. И опять, и опять, и под кроваво-мерный стук вагона чудится ей разнолико, что в новом счастье ее ждет ее несчастье.

И едут и ласкаются. И коротка ночь вагонная. И длинна.

В Москве в Лоскутной остановились.

От Макара из Москвы депеша:

«Выезжаем. Приготовьте».

Не ожидали. Удивились. Всего неделя.

Раиса бродит по номеру в Лоскутной. А номер богатый. Княжеский называется. Три комнаты, ковры, зеркала, золоченое дерево. Бродит Раиса по комнатам тем, на горничных натыкается, на сундуки, на корзины. Шкафы, комоды открыты; белье, платье на стульях, на столах; покупки разные, многие и не разворочены, лежат, как из магазинов принесли. И запахи разные. Но резче всех запахов, запах не то дегтя, не то лака. То конская сбруя на диване разложена. От Циммермана. Набор серебряный, матовый. И часто смотрит Раиса на сбрую ту близорукими глазами. Постоит и дальше пойдет. Бродит Раиса, руки ее дергаются, губы кривятся. Горничная в чепце белом и в передничке, здешняя и своя, с Волги, в синем платье, спрашивают поминутно барыню про разное. А та им:

– Да, да... Хорошо...

И бродит. То тусклы близорукие глаза, то вдруг блеск стальной. Или видят незнаемое.

– ...Я муж царицы, муж царицы, славный Менелай...

И говор громкий. То Макар возвращается. Знобишин с ним. Пришли. Послеобеденно веселы.

– Раиса Михайловна, ручку.

– Раиса! Дуня! И долго же вы копаетесь.

– Пожалуй, барин, не поспеть сегодня.

– Как - не поспеть? В одиннадцать едем.

– Раиса Михайловна, а вы у нас заскучали. Ну, скоро вам дворец возведем.

Макар со Знобишиным с круглого стола на кровать все ссыпали, на столе большой-большой портфель разложили, бумаги разные перебирают, чертежи, сметы. Знобишин ловко на белых листах карандашом рисует, объясняет-кричит, посмеивается весело. А то вскочит маленький-кругленький, крепкий такой, и руками широкие жесты, плавные. И на Макара остро глядит. Тот сияет. И кричат оба, подчас лишь сами себя слышат.

И счастливо же нашел Макар архитектора. И как нашел. Тут же в столовой гостиницы, на второй день. Тот с купцами сидел. С двумя бородачами. И горячо им говорил, и так же руками разводил. А те его, посмеиваясь осаживали:

– Ты нам турусы-то не подводи. Да ты полегче. Да нам не дворцы, чай, а всего-навсего склады под крупчатку. Да нам, брат, Москву удивлять не приходится.

Слушал Макар. А через час Знобишин за его столом сидел. И сошлись. Поняли друг друга. А бородачи лакея подозвали, долго с ним шептались, головами качали таинственно.

Похлопывал себя Макар по ляжкам, приговаривал:

– Утешил он меня, Раиса. Доволен я. Вот они где, люди настоящие. Москва-то! Она, матушка, не деревня. Только копни, все, чего душа просит, найдешь. Мы, Петр Петрович, и подрядчиков здешних повезем. Все у нас московское, Раиса, будет. Петр Петрович, коньячку. Помолчи, Раиса, дай Петру Петровичу досказать. Так по-вашему, Петр Петрович, ренессанс? Ах, Раиса, как он стили знает. Не забудьте, Петр Петрович, ровно мильон. Ровно мильон. Но тут уж все: и мебель, и ковры, и посуда, все до гвоздя. Но уж ни копейки больше. Слушала Раиса. Молчала, удивлялась: