Чтение онлайн

– Мне? Мне жребий этот? Зачем? Не могу больше. Те свободны, те счастливы все. Таятся, но честно таятся. И честно на смерть идут, когда надо. А мне всегда лгать? Душой не лгу, но подчас так словами лгу, что душа не верит. Где я? Я настоящая? Мне... Мне телом лгать надо. Телом... Я женщина. За что? Где Николай?

Сидел на подушке Виктор, колени подняв, руками их охватив. На Дарью Николаевну не глядел уже. Но свое видел, близкое, неизбежное. И в своем неизбежном видел женщину, баюкающую свою голову стареющую, но прекрасную. Ненадолго еще прекрасную. Сумеречный час сквозь стекла лил свое. И тушил жизнь дня.

Молчал. И то в комнате минуты лишь звенели, свободные, ничьи, то слышал слова женщины, все еще убаюкивающей свою голову,

– ...Там в Москве... Жестоко, но и красиво сначала. Сначала равны

были. А чем кончилось! Хорошо, я не про то. Чего от меня требуют? Я жизнь потеряла. Только одну свою жизнь, и только одну свою душу. Дайте мне чаю... А! Хорошо... Но где Николай? О, как вам всем легко. Я у Николая кинжал возьму. Не браунинг, а кинжал. Отравленный кинжал. Я ночью, ночью... Нет, не сразу. Пусть увидит меня. Пусть увидит, кто. Я душу свою погубила. Я...

И встала быстро, и темно-голубое с белым мехом оставила на оттоманке.

– Я умерла уж. Умерла. Понимаете. Чем бы ни кончилось, я-то жить не буду. Нечем жить мне. Где я? Был живой человек. Сначала хороший; потом гадкий, гадкий, лишь помнящий о добре. Я ведь сама хотела бездны той. Хотела и помнила. И настал час. Из тьмы я прежняя. Но если бы раньше... Если бы одна... Без этой роли...

Встав, к окну шага два. И от окна опять. И озиралась. И к двери. Но остановилась. На диван опять села. Будто искала и не нашла. Вот опять рукою голову баюкает. Шептала:

– Душа отравлена. Душа отравлена. Жизни нет.

На подушке, у ног ее сидя, будто слышал Виктор слова чуда. Будто призрак нежданный слова откровения шептал. И не о себе шептал, а о нем, о Викторе:

– Душа отравлена. Жизни нет.

И громко ли, себе ли только, сказал:

– Да. Жизни, жизни! Простой и понятной. Чтоб здоровый труд и здоровая любовь...

Грустный, светлое свое потерявший и сознавший то, руку протянул; руку Дарьи Николаевны взял с колен ее. И не противилась. И целовал светлую перчатку. И слышал шепот женщины обрывный, не его ушам шепчущий, и отвечал.

Не слышали легкого короткого стука в дверь. Открылась, скрипнув. Голос Зои.

– Тебя, Виктор, Юлия хочет видеть непременно. Сказать...

Вошла. Увидела. Замолчала-порвала. Оглянулась через плечо. Увидел Виктор позади Зои, в дверях, в сумраке, Юлию.

Не меняя позы, руки левой не вырвав из рук Виктора, посмотрела взором рассеянным на женщин Дарья Николаевна.

Взялась Зоя за медную ручку двери и голосом сухим:

– Степан Григорьич и Николай скоро приедут сюда... Юлия, пойдем!

Стукнула дверь.

– Ирина Макаровна! Ирина Макаровна! Куда?.. Ну, обиделась.

– Стану я на вас обижаться! Просто скучно. Миша, пойдем в мою комнату.

– Идемте, Ирочка.

– Слышите, рыбы вы скучные, он меня Ирочкой зовет; Миша меня любит, и я его к себе. А вы скучайте здесь и чай свой болванский пейте.

– Ну мы, пожалуй, и не так чтоб очень тосковать будем. Наш спор еще не кончен.

– Спор, спор! Что вы решить можете?.. Постепеновцы проклятые! Миша! Айда ко мне.

Убежала, смеясь. От стола круглого поднялся студент Миша. За Ирочкой пошел. Коридор несветлый быстро пробежала. В комнате своей - а дверь распахнула - Мишу ждала, хохотала. Увидел ее, на кровати сидящую. Под локоть подушку подобрала. От стены, ковром завешанной, откидывалась, и опять к стене, и ноги свои то к нему вытягивала, то под кровать прятала. Будто на качелях взлетала и падала. Волновалось одеяло простенькое и хлопало.

– Миша, сюда садись. Не туда, рядом. Ах, дурак! Дверь притвори. Миша! Как весело мне у вас здесь. Миша! Кто выдумал меблированную жизнь?

– Гм... Меблированная жизнь... Меблированную жизнь бедность выдумала.

– Как бедность? Я же богатая, а мне здесь хорошо.

– Так. Все-таки бедность выдумала... Хотя читал, что американские богатеи в последнее время предпочитают... Ну да то не наши московские меблирашки...

Закричала испугом:

– Миша, тише! Миша, тише!

– Что? Что такое?

– Тише, говорю, осторожнее. К стене не прислоняйся!

– К стене... Почему? Ковер как ковер.

– А вот нельзя. Ай-ай-ай! Миша, тише! Миша, тише! Ха-ха, ой, какое глупое лицо!

– Но позвольте...

– Не позволяю... Сидеть прямо. Мне вот можно. Я осторожно. А ты медведь. Не медведь даже, а ведмедь. У нас нянька была. Ведмедь, говорит. Не сметь поднимать! Не сметь! Цыц!.. Ну, вот так хорошо. Паинька. Паинька, Миша... Миша, так бедность, говоришь? Я за свою сорок плачу. А ты сколько?

– Двенадцать.

– А! Меньше. Но, ведь, не очень меньше. То-то твоя как ящик. Болванская у тебя комната, Миша. А ты бедный разве?

– Да. Бедный. Отец больше двадцати рублей не может. Ну, уроки.

– Двадцать рублей... Ну, мой папашенька мне тоже немного. Он тоже не может. Не может, право, не может! Но у меня тетки. Обе добрые. Я попросила. Прислали. Одна-то тетка мало прислала; сама она теперь бедная. А тебе, Миша, двадцать рублей? Это мало - двадцать рублей. Хочешь, я тебе дам? У меня шестьсот рублей в шкатулке. Видишь розовую шкатулку шелковую? Кажется, шестьсот. Ну, немного меньше.

– Ирочка, оставьте. Прошу вас.

– Мишка! Лохматый дурак! Ты рыцаря играешь. Молчи! Я читала. Я все знаю. Бедный рыцарь не просит денег. Но я ведь сама предлагаю. Принцесса предлагает, рыцарь не может отказаться. И потом знаешь: у меня не только в шкатулке. У меня в банке много тысяч. Я Коську письмом спрашивала; ответил: сорок тысяч и еще какие-то проценты; и цифр так много нагородил... Не поняла, бросила. Знаешь что, Миша! Ты на мне женись и все это разбери. И потом вот еще что. Ты мне эти мои тысячи достань. А то мне не дают.

– Почему не дают? Да я бы вам тоже не дал денег в руки.

– Ну; это мы оставим. А почему не дают? Черт их знает, почему. Лет мне мало еще. А того не понимают, что не буду же я умнее, когда поседею. Миша, милый, глупый! Ты меня любишь? Очень любишь?

– Если не шутка это, не смехи обычные, да. Люблю.

– Вот хорошо! Вот хорошо! А ведь умница я, Миша, что из этой болванской лечебницы убежала? А? Ну, оттуда-то легко было убежать. Вы, говорят, уже здоровы, но поживите, отдохните. От чего отдыхать! Не рассказывала? Я ведь ночью убежала. Оттуда легко. А вот из крепости... Ты бы, ведмедь, из крепости ни в жизнь не убежал бы!