Чтение онлайн

Старшина, по фамилии Воропай, – отец, а оба сержанта его сыновья. Иван и Мыкола. Они проживают в селе Нижнее, на берегу Северского Донца и щирые украинцы.

Держат в тридцать соток огород, пасеку и большое хозяйство.

При нашем появлении тройка оживляется, и все уважительно ручкаются с Савицким, а потом со мной. Строго по рангу.

– Ну шо хлопцы, пора отправляться? – вопрошает их Савицкий.

– Щас, Илья Савельевич – кивает шапкой старшина.– Тюремщики малэнько забарылысь*

Спустя еще минуту со стороны ИВС гремит внутренний запор стальной двери, и в проеме возникает старший лейтенант Слава Хамчич. Маленький, чернявый как грач и весьма озадаченный.

Не так давно он был опером в угро, но после ножевого ранения при задержании, переведен на «легкие хлеба» – начальником изолятора временного содержания.

– Тут такое дело, – рысцой подбегает к нам старлей. – Этот гребаный Артист бузит и говорит, что поедет на суд токо голый.

– Как это голый? – переглядываемся мы с Савицким.

– Да натурально, – разводит руками Слава.– Снял с себя шматье и орет, «так и визите суки!»

– Ну а вы? – интересуюсь я.

– А что мы, пробовали одеть насильно, он гад кусается.

– Все то вас учить надо, – недовольно басит Савицкий. – Пойдем, щас разберемся.

Конвой остается у машины, а мы вслед за Хамчичем спускаемся вниз, в его пенаты.

Они в подвальном этаже здания ГОВД и оборудованы дюжиной камер. В одних сидят правонарушители: мелкие хулиганы, пьяницы и тунеядцы (таких зовут «указники»), а в нескольких – преступники, доставленные для проведения следственных действий и на суд из Артемовского СИЗО.

В ИВС пахнет хлоркой и тоской. Встретивший нас внизу хмурый сержант-охранник, проводит всю группу по ярко освещенному коридору к торцевой камере и, по указанию начальника, звеня ключами, отпирает обитую железом тяжелую дверь. С кормушкой и глазком для наблюдения.

Распахивает ее до ограничителя и отходит в сторону.

– Прошу, – делает приглашающий жест Слава.

Заходим (первый Савицкий, я за ним), старший лейтенант сзади.

На крашеном деревянном помосте, рядом с горячей батареей отопления, скрестив ноги по татарски, сидит уже знакомый мне Артист. Голый, весь синий от наколок, а на бетонном полу разбросана одежда: шапка с телогрейкой, штаны и прочее.

– О, гражданин прокурор! – довольно щерится фиксами арестант. – Наше вам с кисточкой.

– И тебе не хворать, – отвечает Савицкий. – Так говоришь, поедешь на суд голый?

– А то, – кивает бритой головой злодей. – Я так желаю.

– Ну, коли так, будь по твоему. Выводите (оборачивается Илья Савельевич к начальнику).

После этого мы покидаем камеру и поднимаемся вверх по железным ступеням.

«Ни хрена себе» думаю про себя. «Голый на суде это же скандал. Как можно?»

– Значится так, Петрович, – обращается Савицкий к старшему Воропаю, когда подходим к автозаку. – Этого Артиста посадишь в один отсек в чем есть, а его шматье в соседний.

– ПонЯв Илья Савельевич, – кивает старшина. – Будет сполнено.

Через пару минут охранники снизу выводят из двери голого обвиняемого в наручниках, (один несет его одежду), а тот орет песню

С одесского кичмана,

Бежали два уркана,

Бежали два уркана, да домой!

Лишь только уступили,

В Одесскую малину,

Как поразило одного грозой!

– Хорошо поет лишенец, – умиляется Савицкий. – Грузите.

Конвойные сержанты, отперев боковую дверь кузова, впихивают туда рецидивиста и исчезают вслед за ним, старшина усаживается за руль, мы с Савицким

 втискиваемся рядом.

Заурчав двигателем, автозак подъезжает к воротам, коротко сигналит, и они с лязгом ползут в сторону.

Старшина врубает скорость, дает газ, выезжаем на проезжую часть улицы. Далее следует поворот налево, катим по шоссе в сторону автовокзала.

На перекрестке у него сворачиваем направо, машина прибавляет ход, опускаясь в низину, следуем в направлении Горского. Этот шахтерский городок, вместе с еще одним, именуемым Золотое, входит в подчинение Первомайску.

Живут у нас в основном горняки, с весьма высокими заработками. «Жигули», «Москвичи» и даже «Волги» здесь не редкость.

Оставив позади жилой массив, с непременным частным сектором на окраине, выезжаем на степные, с остатками снега, просторы. Они перемежаются еще черными, балками, где уже орут прилетевшие грачи, зеленеющими озимыми полями и белеющими вдали поселками.

Когда до Горска остается километров пять (в запасе у нас еще час), Савицкий предлагает Воропаю остановиться у кринички, что в бегущей сбоку лесополосе, попить водички.

– А нашо водички? – косится на него старшина, – можно и чего покрепше. Вслед за чем сбавляет скорость, съезжает с асфальта на грунтовку и подворачивает к раскидистому дубу на опушке.

Затем глушит двигатель (все выходим из кабины) и зовет, – Мыкола!

– Га! – выбирается тот из кузова.

– Швыдко организуй костерок, шас немного перекусим.

– ПонЯв, – отвечает тот и направляется за хворостом в лесополосу.

Минут через десять у кринички потрескивает костерок, и Иван с Мыколой поджаривают на нем ломти домашнего сала, нанизанного на прутья.

Синеватые капли падают в огонь, трещат и издают дразнящий запах.

Батька Воропай в это время нарезает на расстеленной газете кирпич хлеба и чистит крупный репчатый лук. Здесь же стоит граненый стакан и солдатская, в чехле фляжка.