Пролетая над Вселенной
Шрифт:
Я воспользовалась моментом, чтобы стремительно убрать остатки еды, а главное, быстро рассовать по мешкам пустые бутылки и спрятать их в дальний угол балкона. Все, кто стоял на ногах, не сговариваясь, бросились мне помогать, а затем, подхватив остальных, плохо стоящих, проворно испарились из взрывоопасной квартиры. Только Мишка перекатисто храпел на моей кровати. Я присела рядом и погладила его по щеке. Бедный, глупый мой Мишка. Что теперь с нами будет?
– Аленький, Аленький, – вздохнул он сквозь сон, почмокал губами и перевернулся на живот.
В комнату зашел Лапонецкий и миролюбиво сообщил мне, что инцидент исчерпан, родители вполне удовлетворены их разговором. Наверное, он ожидал, что я брошусь ему в ноги в припадке благодарности. С любым другим в сложившейся ситуации я бы именно так поступила, но этого самого доктора мне вместо благодарности отчего-то хотелось удавить. Других эмоций он не вызывал.
– Тебе нужно освобождение от колхоза? – спросил он, чтоб выбить из меня хотя бы слово.
– От вас мне ничего не нужно, – процедила я.
– Ну-ну, не упрямься, зайка. К чему тебе целый месяц коченеть, разгребая груды мерзлого картофеля? И простужаться? После мне лечить тебя будет гораздо труднее.
– А никто вас и не просит!
– Знаешь, когда ты злишься, ты меня страшно возбуждаешь, зайка…
Я не успела отреагировать на его очередной циничный выпад, потому что папа позвал меня к себе.
– Да, папочка, – произнесла кротко.
– Знаешь, что я скажу, Алечка? Тебе крупно повезло.
Я вопросительно воззрилась на него.
– Да-да, повезло. Мы сегодня впервые увидели в твоем окружении достойного человека. Здравомыслящего, взрослого, воспитанного, который к тому же необычайно трепетно к тебе относится.
Папа-папа, знал бы ты, насколько трепетно!
– Доктор сумел объяснить нам, как ты была учтива, предложив встретиться всем участникам экспедиции в нашем доме. Жаль, что ты не познакомила нас со своими друзьями заранее, в подобающей обстановке.
Вот спасибо, доХтор!
– Еще он поведал нам, Алечка, – продолжил папа, – что «на картошку» тебе ехать нежелательно по медицинским показаниям…
Каким-каким показаниям? Что за блеф!
– …и посему ты отправишься к нему в клинику в понедельник, он выдаст тебе справку – освобождение от сельскохозяйственных работ.
Я собралась было открыть рот для возражений, но вспомнила, что любимый Мишка продолжает спать в моей постели.
– Да-да, папочка, конечно, как скажешь! Можно я пойду? – пятясь к двери, забормотала я, торопясь спасти Мишку. – Тебе дверь прикрыть?
Но ни Мишки, ни Лапонецкого в моей комнате не оказалось.
– Они ушли, – сказала мама.
– Что, вместе? – ошарашенно спросила я.
– Да, практически обнявшись, – ответила мама. – Аля-Аля, какая ты путаная девочка. Если бы не доктор…
– Все, довольно, – взвизгнула я, – довольно с меня на сегодня этого доХтора! – И, хлопнув дверью, заперлась в своей комнате. Завтра я со всем этим разберусь, обязательно разберусь. Я так мало уделила внимания Мишке, что, наверное, он с горя взял и напился, бедный мой, смешной мой, любимый человек!
Но судьба в лице возлюбленного внезапно повернулась ко мне спиной. Мишка скрывался от меня весь следующий день и, когда я от совершенного непонимания заявилась к нему сама, то даже не пригласил войти в квартиру. Мы спустились в скверик перед домом, где он, бледный и взъерошенный, сказал, что жестоко обманулся во мне, что у нас с ним абсолютно разные жизненные ценности и потому абсолютно разные пути. Он не тот, кто мне нужен. И я совсем не та.
Как он измыслил подобное? Когда успел во мне разочароваться? О чем они беседовали с Лапонецким? Что могло настолько стремительно изменить его сознание? Совсем недавно мы были так близки и так счастливы! Строили планы, купались в любви. Он называл меня своим Аленьким цветочком.
А теперь на все мои вопросы упрямо твердил в ответ: сильнее всего жалеет, что встретил меня на своей скромной жизненной аллее.
С трудом помню, как добралась до дома. Как разделась, как легла. В сомнамбулическом трансе провалялась незнамо сколько. Может быть, два часа, может быть, четыре, может, целый день. Мир рухнул.
– Алечка, ты ужинать будешь? – спросила мама, вернувшись домой после прогулки с папой в парке. У того от сидячей работы обнаружили специфическое мужское заболевание, и врач прописал ему ежевечерний променад.
– Не буду, мама, – просипела я, – ничего не хочу.
Мама взволнованно потрогала мой лоб.
– Ты не заболела?
– Заболела, мама…
В подтверждение я протянула ей листок, исписанный под диктовку израненного сердца:
У грусти нет конца, но есть начало, Я поняла, что он ушел, я закричала, Но это был не крик, а только стон, Почти неслышный стон – кошмарный сон. В который раз мне снится это море, И мы вдвоем, и мы не знаем горя, Мы оба молоды, красивы и беспечны, Нам кажется, что юность бесконечна. Но и у моря есть свои пределы. Пределов нет у грусти – вот в чем дело! И он ушел. И тихий стон раздался, Как будто крохотный оркестр Во мне сломался. Что ж, пусть уходит, Пусть уходит, пусть! Проснусь я, и исчезнет море, Пусть! И молодость исчезнет наша, Пусть! Прощайте все. Привет тебе, о, Грусть!– Алечка, ты хочешь сказать, что сочинила это стихотворение? – удивленно переспросила мама.
– Конечно.
– Когда же? Сегодня?
– Да, сегодня.
– Но ты не смогла бы придумать такое, Аля!
– Мама еще раз пробежала стих глазами.
– Почему?
– Ну не знаю. Уж очень глубокие переживания женщины… я бы сказала, зрелой женщины. Ты слишком юна для них. – Мама снисходительно гладила меня по голове.
– Это значит, тебе не понравилось, мама? – дрожащим от обиды голосом спросила я.
– Конечно, мне понравились стихи, но, сознайся, мартышка, у кого ты их списала?
– У Франсуазы Саган, – буркнула я и отвернулась к стене.
На следующее утро, назло всем, я водрузила на плечи рюкзак с теплыми вещами и поехала в институт, где нас, новобранцев, пересчитали, рассадили по автобусам и отправили на сельхозработы. Мне вдруг нестерпимо захотелось трудностей и лишений: ранних подъемов, недоеданий, изнурительной физической работы. Необходимо было, загрузив себя максимально, забыться, затеряться среди новых, незнакомых людей, ничего обо мне не знающих.