Чтение онлайн

— Главное, Ваня, что силы в тебе довольно, что ты не угас, что тебя не сломили ни подвал, ни голод, — ответил Баграмов. — А там будет видно, летом, по какой дороге короче! Ведь до весны-то еще далеко, и заботы пока другие...

И долго они еще сидели без слов, просто обнявшись, согреваясь теплом друг друга, молча переживая ощущение встречи и глядя на меркнущий отсвет углей в печурке.

— Ну, пора мне. Я буду к тебе заходить, Иван. Связь через Павлика, если что...

— Он хороший, — как-то по-детски сказал Балашов.

— Да, я ему верю... А много хороших людей, Иван! Они в беде познаются, — задумчиво ответил Баграмов.

— Много хороших, Емельян Иванович, — согласился Балашов.— Только уж очень многие погибнут тут и домой не вернутся!

— Вот об этом-то и забота сейчас, чтобы людям помочь! Ну, мне надо идти...

Они проследили за светом прожектора с вышки, и как только лучи его отошли в сторону, Баграмов сжал руку Ивана и бесшумно выскользнул из двери в тень барака.

А Иван продолжал стоять у отворенной двери, вдыхая морозный воздух и глядя в звездное небо.

Он привычно нашел глазами Полярную звезду и мысленно помчался домой, к востоку...

Глава четырнадцатая

Драка с Гладковым, которой ожидал Емельян, началась не сразу. Несколько дней ушло на борьбу за смену старших и на перетасовку больных, вызванную организацией карантина.

Наконец, хотя никто из молодых врачей не сказал заранее ни слова Баграмову, он понял, что молодежь подготовилась и бой назревает.

Вечером в секции было тише обычного. Все работали над историями болезни. По временам кто-нибудь из молодых врачей подзывал другого; склонившись вдвоем, а то и втроем над бумагой, они тихо советовались. Потом, завершив работу, оделись, вышли все вместе прогуляться, а через полчаса, возвратившись, без песен, без разговоров легли.

С утра, перед завтраком, как всегда, Гладков принимал истории болезни на умерших. Он просматривал их, не читая, и ставил визу.

— Бойчук! Забыли кривую температуры и пульса, — сказал он, даже не просмотрев эпикриза.

— Не забыл. Только уж больше я по фашистской «кривой» не поеду! — дрогнувшим от волнения голосом отозвался Саша, уставившись прямо в лицо Гладкова злыми глазами.

Гладков посмотрел на него в удивлении и придвинул ближе к себе исписанные листы.

— Что такое? «Температура не измерялась из-за отсутствия термометров»! — возмущенно прочел он вслух. — Для чего и кому это вы сообщаете?! Бойчук! Что это значит?

Гладков вскочил, возбужденно перебирая листы историй болезни. Лицо его пошло красными пятнами.

— «Умер от длительного, систематического голодания»,— с возрастающим возмущением читал он. — Кто вам разрешил так писать?! — закричал Гладков, отбросив бумаги. — Вы что, идиот?! Я не намерен за вас попадать в концлагерь!

Дрожащей рукой он снова схватил всю пачку историй болезни с явным намерением разорвать.

— Дмитрий Васильич, если вы разорвете документы с моей подписью, то будете сами писать и подписывать, — остановил Бойчук. — Голод есть голод, и нечего дурака валять! Фальшивок писать для фашистов не буду!

— Что значит фальшивок?! — истерически выкрикнул старший врач, не замечая того, что все без исключения врачи тесно окружили его и Бойчука. — Все пишут! Приказ есть приказ!

— Бефель ист бефель, — повторил по-немецки Славинский. — Только эта фашистская поговорочка не для советских врачей!

— Что-о?! И ты выкинул то же? — крикнул Гладков, лихорадочно роясь в пачке бумаг, чтобы найти документы, поданные Славинским.

— Представьте себе, и я! — присоединился Величко, бросив перед старшим врачом и свои бумаги.

— Значит, вы все предпочитаете лесорубами быть или в каменоломни поехать?! — с угрозой сказал Гладков.

— А вместо нас немцев пришлют! А вы у них будете старшим врачом! — возразил издевательски Маслов.

Баграмов из своего угла наблюдал за молодежью, которая в этот момент держала экзамен на зрелость и выдержку. Гладков обвел мутным взглядом лица окружавших его врачей и прочел в них лишь общую неприязнь и вражду к себе. Он не успел просмотреть всех историй болезни и даже как бы боялся теперь их читать, не зная, сколько еще в них таится таких сюрпризов.

— Осип Иванович, дорогой, — вдруг обратился Гладков к Вишенину, памятуя его удачное вмешательство, когда в прошлый раз разразился скандал из-за песен, — урезоньте хоть вы-то нашу зеленую молодежь! Ведь губят свои молодые жизни!

— Приказ для меня есть приказ, дисциплина! — готовно ответил Вишенин. — Лбом стену не прошибешь! Мы — рабы... Да, рабы, — повторил он печально. — Я, санитарный врач, получаю для кухни заведомо тухлое мясо, и признаю его годным, и должен признать. Иначе совсем никакого не будет...

— И вы, Леонид Андреевич! Уговорите вы молодых,— продолжал Гладков, обратясь к самому пожилому из всех, доктору Соколову, мягкая речь которого, чуть переваливающаяся, шаркающая походка, несколько старомодная и церемонная предупредительность в обращении с людьми и весь его облик «чеховского интеллигента» позволяли Гладкову надеяться, что Соколов сумеет подействовать умиротворяюще на «взбунтовавшихся».

Гладков выжидательно смотрел на него, как бы моля о поддержке.

— А лично я с ними вполне согласен, Дмитрий Васильич, — неожиданно заявил Соколов. — Молодежь пристыдила нас с вами, старых русских врачей.

Гладков отмахнулся от него, как в испуге.

— А вы? А вы? — переводя глаза с одного на другого, допрашивал Гладков окружавших его врачей, чувствуя, что ни в ком из них не находит поддержки.

— Бросьте, Гладков! Никто больше не станет брехать по вашей указке! — ответил за всех Куценко. Он досадливо потянул свой ус, повернулся к Гладкову спиной и, сутулясь, ушел на койку.

— Саботаж?! Штабарцт обвинит нас всех в саботаже! — воскликнул Гладков. — Имейте в виду, я вынужден доложить об этом штабарцту!

Схватив фуражку, на ходу натягивая шинель, он побежал из секции, но задержался в дверях.

— Списки больных на выписку приготовили? Помните: послезавтра выписка. Значит, после обеда сегодня проводим комиссию, — распорядился он.

— Слушаюсь, Дмитрий Васильич! Списки будут к обеду! — как ни в чем не бывало, даже весело, ответил Бойчук. Как секретарь «комиссии», он был обязан составлять эти списки.

Гладков еще мгновение замялся, как бы что-то обдумывая.

— И вот еще что: пока я считаю ваш отказ привести в порядок истории болезни просто... детским упрямством. До обеда даю вам время одуматься, — добавил он, неизвестно к кому обращаясь, и хлобыстнул дверью барака.