Чтение онлайн

Выпуская короткие очереди из автомата, Иван обежал машину вокруг.

— Вот так влипли! — проворчал, тяжело перемещаясь, полковник.

Балашов осторожно стронул машину. Снова ударили разом два выстрела вовсе рядом. Иван дал полный газ и с каждой секундой увереннее и увереннее повел автомобиль по дороге.

Всего в каких-нибудь двух километрах встречная часть пехоты подтвердила им, что они едут правильно.

Сестра сделала перевязку полковнику, рана которого оказалась не тяжела, перевязала и лейтенанта.

Шофер оказался уже мертвым. Пуля прошла возле сердца.

— Эх, Сережа, Сережа! Товарищ сержант, друг ты мой дорогой! Сколько прошли мы с тобой! И далеко ли до победы, а ты!.. — горько сказал полковник и осекся, умолк...

Еще меньше десятка минут — и они приехали в штаб, куда был вызван полковник. Лейтенанта тотчас же сдали в санчасть.

А на рассвете, вместе с полковником похоронив убитого шофера, Балашов, уже с красноармейскими погонами на шинели и с заветной звездой на шапке, на заднем сиденье той же машины ехал с полковником, нагоняя часть. На груди у него висел автомат убитого Сергея.

Бойцов, освобожденных из плена, обычно направляли на несколько времени в госпиталь, чтобы дать им отдых и подкормить.

Полковник Анатолий Корнилыч Бурнин, у которого в адъютантах оказался Иван, сказал, что не хуже подкормит его и в своей части, что же касается разговора об отдыхе, то сам Балашов считал, что отдыхать будут разом все — после войны, которой осталось, может быть, месяц...

Бурнин подробно расспрашивал Ивана о жизни в лазарете ТБЦ, о подпольной работе, о допросах гестапо и о пребывании в концлагере, и Балашов показал ему изрубцованную спину, красные шрамы от побоев и ожогов.

— Живуч ты, парень, живуч, а главное — наш! Вот что главное! — говорил Бурнин.

Балашов рассказал ему отдельные эпизоды из жизни ТБЦ-лазарета, рассказал и о том, как мучительно бились они в попытках установить связь с советским командованием через товарищей, уходивших в побег.

— Недолго теперь уж осталось! Скоро дойдет до них Красная Армия! — утешал Ивана Бурнин.

Неделю спустя после встречи Ивана с полком замполиту Бурнина подполковнику Сапрыкину пришлось ожидать командира в его машине вместе с Иваном.

— Поотъелся, боец, за недельку на русских харчах, поотъелся! — добродушно усмехнулся Сапрыкин, усаживаясь на место водителя, рядом с Иваном. — Небось и внукам закажешь в плен попадать!

— Да уж, хуже не выдумать ничего! — отозвался Иван.

— Что же там, в лагерях, и политработники тоже встречались, бывшие коммунисты? — с любопытством спросил подполковник.

— А как же! Они-то и есть там главная сила! — сказал Балашов.

Об этом Иван мог говорить день и ночь. Не гестапо с его допросами и пытками, не концлагерь, а ТБЦ-лазарет с подпольной организацией был для него самой близкой темой. Он разгорелся, рассказывая о том, как постепенно росли и сплачивались их силы в лагере, вплоть до последнего месяца перед его арестом.

— Понимаете, чего мы хотели, товарищ полковник?! — увлеченно воскликнул Балашов.

— Понимать-то я понимаю, а только кому нужны все эти игрушки? Сначала попали в плен, а потом собрались воевать! В плену воевать с фашистами поздно... Тоже воины!

— Да, конечно, силы там у людей не воинские, — согласился Иван, — голод измучил! А до оружия доберутся — и силы прибудет!

Подполковник качнул головой.

— Оружие?! А что они стали бы делать с оружием? На Берлин пошли бы? — с насмешкой спросил он. — Ты, вижу, боец, романтик! Стихи не пишешь? А все твои там «подпольные» товарищи тоже такие романтики?.. Эх, вы! Сидели-сидели в пленных бараках, а война к концу. И надумали: дай поиграемся в коммунистов, дай-ка «партию» тут устроим! А войне нужны не забавы, ей верность, неколебимость и сила нужны!

Казалось бы, с замполитом полка красноармейцу спорить и не пристало. Но ведь подполковник не знает, что там творится. Надо ему объяснить, что верности родине, неколебимости и воли хватит у этих людей, а силы...

— Они ведь и копят силу, товарищ полковник! Ведь они только знака ждут. Столько ненависти к фашизму во всех, что не будет оружия, так без оружия встанут! — уверенно сказал Балашов.

— Ерунда, Балашов! — оборвал Сапрыкин. — Сам пойми, кто даже с оружием в плен угодил, уж тот без оружия не восстанет!

У Балашова перехватило дыхание, будто он внезапно упал в ледяную воду. Он жадно набрал полную грудь воздуха и умолк, сосредоточенно глядя вперед, на дорогу, и глаза застелило, как облаком... Но замполит даже не заметил, какое впечатление произвели на Ивана его слова.

— А вот ты скажи: почему же фашисты вас всех не повесили, если вы все такие хорошие? — задал новый вопрос Сапрыкин...

— Ну, товарищ полковник, они же... раскрыть не сумели! На конспирации все держалось! — ответил Иван, снова силясь еще убедить замполита. Иван привык, что Бурнин все понимает, верит ему и не сомневается.

— Скажи! Кон-спи-ра-ция! Слово-то, слово какое, а?! — воскликнул Сапрыкин. — Сам говоришь, что вы советские праздники отмечали, целую фабрику карт, компасов устроили. Хороша конспирация! По всем лагерям рассылали прокламации, слушали радио, комиссаров скрывали, изменников убивали... Попробовали бы фашисты у нас в плену развести такую игру! Я бы им показал!

Балашов был несказанно рад, что Бурнин подошел к машине и Сапрыкин заговорил с полковником о чем-то своем.

В конце дня, когда разгорелся бой за речную переправу, Бурнин направился в батальон, которому в ту ночь предстояло занять плацдарм на левобережье Шпрее. По скоплениям наших войск из-за реки непрерывно били фашистские минометы, густо рвалась шрапнель.

— Что задумался, Ваня? — спросил Бурнин, заметив сумрачность Балашова.

— Разрешите к вам обратиться, товарищ полковник! — с какой-то особой торжественностью произнес Иван.

Бурнин усмехнулся.

— Я же сам к тебе обращаюсь. Говори.

— Товарищ полковник, отошлите меня на передний край автоматчиком! — без голоса прохрипел Балашов.— Не могу я тут. Пошлите попросту в бой... Другие из плена идут в штурмовые части, а я...

— А ты, Балашов, боем проверен в ту первую ночь. Кабы не ты, лежать бы мне рядом с Сергеем... Чего это ты закручинился вдруг?

— Чувствую я недоверие, — глухо ответил Иван.

— С чьей стороны? С моей? Какое же недоверие? К тебе?

— Ко всем вообще, кто в плену был. А я ведь такой, как все...

— Да что ты, Иван! Я ведь сам прошел через это. Ты от людей не слышал? Я из плена бежал, и тоже боем проверен, и вот видишь — полком командую... Мне доверили. Ну, и я считаю, что советские люди стоят доверия: хоть жги, хоть голодом замори... Я считаю — кто по несчастью плен прошел, да остался жив, тот уж будет крепким воякой против фашистов.