Чтение онлайн

Вооруженные защитники ТБЦ со своими винтовками, с пистолетами, прибежавшие с правого фланга — с гранатами за ремнями, а иные уже с немецкими автоматами, добытыми в последней схватке, многие раненые, в кровавых бинтах, превозмогая боль, теснились в переднем ряду. Все хотели взглянуть торжествующим взором на своих палачей, которые были теперь осуждены на позорную гибель. С особенно радостным удовлетворением отмечали они страх, который удалось увидеть в глазах фашистов.

Среди черных и серых фашистов было несколько раненых, наскоро перевязанных. Раненный в грудь эсэсовец охал; другой одергивал его строго, со злостью.

— Стонешь, сволочь?! — крикнул кто-то из пленных.— Жалости просишь?! А ты хотел безоружных бить, курьин сын?

— Геро-ой, глядь! — насмешливо поддержал второй голос.

— Товарищи, братцы, смотрите-ка, капитан-то Сырцов был власовец, стал эсэсовцем. Да гляди-ка — не капитан, а майор!

— Базиль! Эй, Базиль! Правильно ты сказал, капитан-то Сырцов эсэсовец! Русским прикинулся!

— А какая в них разница, власовцы или немцы?! Чего их сортировать, товарищи! Всех под один пулемет! Он их автоматически рассортирует! — воскликнул Юрка.

— Правильно! — согласился рыжий Антон. — Товарищ лейтенант! Для чего вам за ними трудиться напрасно! Мы сами уговорили бы всех пулеметом, а я и винтовкой бы не побрезговал! — Антон поднял свою винтовку. — Штыком бы и то доконал с десяток! Хоть с этого хер Сырцова начать...

И взгляд его острых, колючих глаз из-под жестких, мохнатых огненно-рыжих бровей, и острый, торчавший вперед подбородок, и жилистый, волосатый, костлявый кулак, сжимавший винтовку с примкнутым штыком, подтверждали, что он готов исполнить на деле то, о чем говорил.

— Они же больных казнить, суки, приехали! — вмешался Волжак. — Дайте же нам учинить над ними советскую правду: под пулемет — да и баста!

Он смотрел на пленных фашистов сквозь узкий прищур озлобленных глаз. Смотрел с ненавистью. Они словно бы приковали его взгляд. Он будто выискивал среди них того, кто был больше других достоин смерти и гнева. Но все они были равны перед его беспощадным судом. «Всех под один пулемет! Автоматически рассортирует! Как верно-то Юра сказал! — думал он. — Кострикина нет в живых, Пимена Трудникова не стало, Иваныча унесли, да будет ли жив?.. А этих оставить?! Холеру их матери в брюхо! Чтоб жили да палачат плодили, с женами спали бы, гады! Хоть этот вот лагерный провокатор, шпион Сырцов...»

— А где ты видал, товарищ, такую «советскую правду»? — повернувшись на голос Волжака, внезапно спросил такой же, как лейтенант, молоденький старшина, охранявший с бойцами фашистов. — Пленных у нас не стреляют!

— Какие же они пленные?! Это же палачи! Наше счастье, что мы захватили оружие, а то бы вы к нам на горелый пустырь пришли! — убедительно возразил Волжак.

Это была вопиющая несправедливость. Бывшие пленники понимали, что нужен какой-то порядок, что можно составить перед расстрелом эсэсовцев и изменников-власовцев список, что, может быть, это надо как-то оформить, как следует по уставу... Но всерьез их оставить живыми?! Да как же возможно?!

Убить их на месте! Это казалось единственно справедливым, правильным, единственно мыслимым изо всех решений. Ненависть, священная, горькая и сжигающая, сочилась из всех этих огромных исстрадавшихся глаз в толпе людей, окружавшей гнусное скопище сдавшихся палачей, которые теперь угрюмо опускали свои взгляды в землю. Они понимали вое... Даже те, кто из них ни бельмеса не смыслил по-русски, отчетливо знали, чего для них могут желать и требовать эти люди. Они бросали на бывших пленных исподлобья угрюмые взгляды и с несмелой надеждой искоса посматривали в сторону русского офицера.

— Да что вы, ребята! Совсем уже забыли в плену и устав и приказы? Ишь ведь что с вами наделали! Разве можно так, братцы?! — сдерживал ненависть бывших пленников старшина.

Его сочувствие было на стороне освобожденных, но дисциплина и долг солдата заставляли охранять эту сволочь от заслуженной, справедливой расправы.

— Эх, старшина! Повидал бы ты то, что мы вчера видели: как они танками пленных утюжили на дороге! — воскликнул Еремка.

— Братцы! Товарищи красноармейцы! Да как же таких живыми оставить?! Убить же, убить их надо! Всех пострелять тут! — молили освобожденные пленники со слезами неутоленной мести.

— Танками на дороге?! — спросил лейтенант-танкист, подошедший сюда. — Ты видал?

— Мы двое ходили в разведку к Эльбе, двое видали! — ответил Еремка.

— В лицо узнаешь? Кто там был из этих? — спросил лейтенант.

— Товарищ же лейтенант! — воскликнул Еремка с упреком. — Они же ведь в танках были... Эсэсовцы — знаем, а как же их морду увидишь?!

— Ну, значит, и всё! Советский закон разберется. Трибунал разберет! — оборвал лейтенант. Он подошел к лейтенанту пехоты, который сортировал пленников, тихо заговорил с ним о чем-то.

Двое эсэсовцев, поразвязнее, для храбрости закурили.

— Отставить курить! — гаркнул им старшина.

— Никс раухен, стервы! — окриком «перевел» им Волжак.

Те презрительно покривились и бросили сигаретки.

— Власовцев, значит, тоже считают как пленных! — сказал Антон. — Какой же он, падаль, пленный, когда он простой изменник?! Его же советская власть растила, а он...

— Раз оружие отдал и сдался, так, значит, пленный! — терпеливо, но твердо сказал старшина.

— Вот то-то! — нагло отозвался крайний в строю солдат-власовец. — Мы тоже ведь пленные красноармейцы. Нас фашисты под пулеметами гнали на лагерь!

— Да граната была при тебе, гад ты этакий! — выкрикнул рыжий Антон. — Вот она! Я же сам у тебя отобрал гранату! Что же ты ее, падаль вонючая, в эсэсовский пулемет не кинул?! Что же ты свой автомат не посмел на них повернуть за советских людей?!

— В нас стрелял и гранату на нас берег! Нас хотел перебить — да за Эльбу! — воскликнул Еремка.

Лейтенант-пехотинец отделил к стороне эсэсовских командиров, в том числе и того, который сновал по лагерю и назывался капитаном Сырцовым. Был ли он в самом деле русским изменником или немцем — не все ли равно! Внешность его не отличалась от пяти эсэсовских офицеров, стоявших теперь с ним рядом, как не отличались и действия. Лейтенант приказал их держать в стороне, приставив к ним двух автоматчиков. Затем он приблизился к власовцам.

— Товарищ родной, лейтенант! Прикажите их расстрелять! — обратился к нему Волжак. — Сынок, разреши! Мы их мигом!

На груди его был автомат, отобранный у эсэсовца. Но он понимал, что теперь уж нельзя самочинно убить врага. Дисциплина в нем ожила, и он принимал умом правильность рассуждений старшины и лейтенанта-танкиста. Но ненависть его, как и других окружающих, была сильнее разума. Она звала к мести. Справедливая, гневная, она требовала, чтобы этим оружием, вырванным у фашистов, все палачи были тут же убиты.