Чтение онлайн

— Ну, значит, первую чарку выпьем за нашу встречу, а вторую — за связь науки и практики! — согласился Бурнин. — Однако ведь, Миша, ты собирал материалы для диссертации. Я помню, ты мне, бестолковому, объяснял, что твоя работа будет особенно нужной и важной во время войны. Ведь ты ее не закончил?

— Именно потому, товарищ майор, что я не жрец, не служитель науки, а скромный больничный врач и, значит, развитию науки могу отдавать только свое сверхурочное время... У меня, дорогой мой, даже вычитать все ранее написанное по предмету и то не хватало времени! Уж где там «закончил»! — признался Варакин. — Ты мне, военный товарищ, объясни другое: расскажи, что такое творится с нашей войной. Я, штафирка, понять ничего не могу. Давно хочу расспросить толкового человека...

— Погоди, — майор не хотел отступить от темы. — Я помню, твой бывший научный шеф, этот... как его?.. твой «Гаудеамус», собирался перетянуть тебя в свой институт для науки... Чего же они тебя послали на фронт?

— Да бог с ним со всем, с институтом, Толя! И что за вопрос! Призвали — так, значит, армии нужен! Им лучше знать, — возразил Варакин теми самыми словами, которыми успокаивал перед отъездом свою жену, почему-то не ожидавшую, что Варакина мобилизуют.

Гость рассмеялся.

— Кому это «им» лучше знать? Барышне из военкомата? Да что она, богиня Минерва, что ли?! — настойчиво продолжал он свое.

— Ну, Толя, хватит об этом! Я задал куда важнее вопрос! — нетерпеливо остановил Варакин.

Слова кадрового командира Бурнина, в которых тот выражал удивление по поводу пребывания Михаила в армии, показались Варакину какими-то даже обидными. Разве не может он, как все прочие граждане, участвовать в этом великом и ужасном, бесчеловечном и общечеловеческом действе?!

Варакин всегда питал особое, гражданское уважение к военным приказам, военным званиям, даже к форме и знакам различия. Все исходящее из военкомата представлялось ему неоспоримым, не подлежащим даже мысленной критике, а тем более — возражениям или нарушениям.

Это верно, что его научная работа по борьбе с травматическим шоком была особенно нужна во время войны, но, уезжая на фронт, Варакин считал, что он может продолжать научные наблюдения и делать выводы и здесь, на боевой работе. Подобными рассуждениями тогда же он искренне успокаивал жену. Правда, теперь он и сам усмехался своей наивности: где там работать над научными дневниками, если не успеваешь иногда в течение полусуток вырваться из операционной, не успеваешь поспать и четырех-пяти часов в сутки! Варакин снова наполнил пустые стопки.

— Ну что же, выпьем, старик, за победу! — сказал Бурнин.

— Да... за победу! — поднимая стопку, отозвался Варакин.— Так все-таки что же творится-то, Анатолий, а? — настаивал он. — Расскажи ты, военный ты человек, что же такое у нас с войной творится! Ведь вон уже где фашисты! Ведь здесь моя, можно сказать, колыбель, Толя. Ты знаешь, какие здесь настоящие древнерусские, даже славянские, дебри, лесные провалы... Тут местами того и гляди на избушку бабы-яги наткнешься!

— Ну, по правде, я в этих местах романтики как-то совсем не заметил, — отозвался майор. — Лес захламлен — это верно, а лешего или бабы-яги не встречал... Дороги действительно никуда не годятся, хлопот с ними много. И овражные пропасти крутоваты...

Варакин махнул рукой:

— Ты не с той точки зрения! Я ведь сердцем чувствую эти места как родные. Тут, в этих яругах, может, не то что Дениса Давыдова, а Минина и Пожарского ополченцы засады свои держали... В какой хочешь зной, в самый полдень, на дно такой пади спустись — и озноб между плеч у тебя поползет. По дну, в глубокой расточнике, чуть бьется ключ, деревья, от корня и сколько дотянешься вверх рукой, влажным мхом, как шубой, одеты, и вдруг среди бела дня то ли волк, то ли еще неведомо кто почудится за кустом, и жуть пробежит по спине... А болотники разогретые медом дышат... А то вдруг по ровной долинке пойдет березняк — как свечки, как девочки...

— Здорово у тебя получается, — усмехнулся Бурнин,— прямо поэма! А я ведь оперативник, прозаик. Мне видится все по-другому. Хотя бы вот эти твои яруги и пади... Должно быть, в такие гадючьи гнезда, где экие страсти-мордасти, немцы не очень полезут. Верно ты говоришь, в таких местах партизанам удобно.

— А что немцам в гадючьих местах, когда они не в гадючьих нас давят! Неужто уж так и не в силах мы их удержать и дальше фашисты к нам вломятся?! — с болью, общей в те дни для всей России, воскликнул Варакин.

— Да держим ведь, Миша! — возразил майор. — Сам видишь, дальше-то не пускаем! Ведь их до сих пор никто и на месте держать не умел... А мы уж не раз кое-где даже назад их попятили. А немцы, ты знаешь, народ аккуратный, им давно уж по расписанию полагалось бы быть в Москве... Помнишь, в «Войне и мире» Веройтера: «Die erste Kolonne marschiert...» и так далее... Они в расписании — как в седле. А мы из седла-то их вышибли, Мишка! Вот Ельня… Ты скажешь: ну что же, Ельня! Как будто бы и пустяк, Михаил, а в то же время это звонкая оплеуха… Конечно, можно сказать, что пощечины — это не главное средство воздействия на бандитов. И это правильно. Но вот что тут важно: боец наш тут кое-что уже понял. Под Ельней и Ярцевом он крепко понял, что если мы очень хотим, то перед фашистами держимся, не отступаем! А где научились стоять, там научимся и вперед продвигаться. И вот видишь — продвинулись. Сначала давнули на Духовщину, а там Ельню отняли. Это серьезнейший факт в истории нашей войны... Погоди, только силы подкопим, доктор! Такую махину, как наша родина-матушка, поднять на дыбы — время нужно! В данный момент, как я понимаю, наступать мы еще не будем. Но уж назад ни шагу! — уверенно заключил Бурнин. Он посмотрел на часы и сказал:

— Знаешь, Миша, у меня еще минут сорок. Ты ведь Татьяне Ильиничне написать захочешь. Так садись, сочиняй. Я пока помолчу. Она что, в Москве? Или где-нибудь «далеко на востоке»?

Варакин взглянул с благодарностью на товарища.

— Нет, в Москве. Уговаривал на восток — не едет, — ответил он. — Да ведь весь их театр в Москве. Пишет, что бомбежек боится, а все же не едет... Спасибо, я напишу. А ты посиди поскучай, не то — хочешь — на койку ложись.

Варакин достал бумагу, развел водою сгустившиеся чернила в незаткнутом пузырьке, который стоял на оконце, и на том же столе примостился писать.

Бурнин машинально расставлял шахматные фигуры по доске, не убранной со стола сослуживцами Михаила.

Взаимная привязанность Бурнина и Варакина длилась с юности. Когда Михаил только окончил университет, Бурнин, тогда еще комвзвода, года два жил в одной с ним квартире, в маленькой комнатке рядом с кухней, дружил с Михаилом, ухаживал за его сестрой и по очереди почти за всеми ее подругами, а потом по службе перевели его на Дальний Восток. Связь между ними постепенно ослабла и даже на время оборвалась.

Но вот года четыре спустя, как-то в субботу перед обедом, до Михаила из прихожей донесся знакомый гудящий голос.

Явился Бурнин уже в звании старшего лейтенанта. Он сообщил, что «на старости лет» его посадили за парту — прислали в Москву, в академию. Так начался второй период их дружбы.

Бурнин бывал у Варакиных в течение всех трех лет «приступа второй юности», как в шутку он называл это учебное время.

Академию Анатолий окончил почти на пороге осенних событии тридцать девятого года, когда его откомандировали в один из западных округов. С тех пор они и не виделись, хотя и обменивались традиционными приветствиями по поводу праздников, приписывая к поздравительным пожеланиям лишь кое-какую краткую информацию о себе...