Пропавшие без вести
Шрифт:
Из лощины трещали выстрелы, вспыхивали огоньки трассирующих пуль. В первое мгновение Варакину показалось, что все эти красные и зеленые огоньки летят прямо в него. Он даже зажмурился, ожидая мгновенной смерти. Потом выпустил бездумную и мстительную очередь. Казалось, он хочет разом опустошить свой диск. Но тут же он понял, что его страх рожден обманом зрения, и, глядя прямо перед собой в череду автоматных вспышек, он направил туда, на них, огонь своего автомата. Он сообразил, что стреляет как-то не так, и в ответ на короткие очереди из лощины тоже стал посылать короткие очереди в направлении трассирующих вспышек фашистских автоматов.
Михаил лежал животом на земле и стрелял, как рядовой боец. А позади него, на лесной дороге, по-прежнему выли и разрывались мины, бились лошади, стонали страдающие люди…
Когда у Варакина истощились все три его диска, взятые у убитого сержанта, он вскочил.
— Автоматных патронов! Кто даст патронов?! — выкрикнул он. Но вокруг были раненые, безоружные люди. — Кто даст автоматных патронов?! — взывал Михаил, через убитых людей пробираясь к машинам.
— Давай, давай бери! Кому надо?! — позвали его.
Он разыскал на земле кричавшего. Это был лейтенант из батальона охраны с простреленной грудью. Раненный вчера по пути, он не сдал никому оружия. При нем был автомат, были диски.
— Доктор? — узнал он Варакина. — Бери! Бей их, доктор! Бей… А я уж теперь… не могу… Бери! Вот тут, в головах, посмотри…
— Рана сильно болит? — спросил Михаил. — Бинт поправить?
— Сердце болит за наших, вот что, доктор, болит! За родину сердце… За Сталина сердце болит… Каково-то ему сейчас!.. А всему-то народу сейчас каково! — прохрипел раненый.
Варакин взял диски. Снова отполз к обрывистому краю лощины. Брезжил рассвет. В сыроватой мгле уже обозначились ориентирами темные пятна широких стволов, а искры трассирующих пуль светились, не меркли. Теперь Михаил уже накопил «боевой опыт». Он следил, выжидая, откуда вылетит трасса, и направлял отрывистый, краткий ответ в эту точку. Он почти не слыхал нарастания гула орудий, криков и взрывов ручных гранат, которые принимал за разрывы мин.
Смятенный крик: «Танки! Танки! Давай белый флаг! Белый флаг!» — заставил Михаила очнуться.
Он оглянулся. Рассвет побелел. В прогал меж двух санитарных фургонов Варакин увидел широкую морду танка, который лез из леса, подминая молоденькие стволы березняка и поливая дорогу в упор пулеметным огнем.
Стоны, крики раздавались вокруг по дороге. Раненые вскакивали возле машин и падали, скошенные огнем.
— Сдаемся! Вир зинд алле фервунден! [2] — кричал кто-то…
На штыке винтовки поднялся белый врачебный халат.
Танковый пулемет замолчал.
2
Мы все раненые!
Варакин с обочины приспустился за край крутого откоса, в кусты, и сквозь можжевельник смотрел, что творится. Мстительная ненависть душила его. Он видел, как постепенно открылся танковый люк, как высунулась гнусная и довольная арийская рожа. Из-за танка шли теперь на дорогу фашистские автоматчики с оружием на изготовку и не стреляли…
«Подпустить их да бросить гранату», — подумал он. Но тотчас представил себе, как в ответ на этот бросок фашистские танки ринутся месить остатки обоза, навалятся гусеницами на раненых, на сестер, на врачей…
Сжимая свой автомат и ощупав в карманах гранаты, Михаил соскользнул в заросли елочек, покрывавшие крутой склон оврага.
Пригибая голову, он почувствовал боль в шее справа и сзади, чуть ниже затылка. Ощупал рукой. Рука оказалась в крови.
«Кажется, ранило. Непонятно, когда это вышло!» — подумал Варакин.
Справа и слева впереди него по крутому откосу овражка карабкались, переговариваясь, два немецких солдата.
— Das ist das Ende, [3] — услышал Варакин фразу, сказанную одним.
3
Вот и конец.
— Finita la comedia! [4] — напыщенно, по-актерски, отозвался второй.
— Was hast du gesagt?
— Parlare italiano, [5] — важно ответил тот…
— A-a, «finita»! — засмеялся второй и вдруг запел:
Ninita, cara Ninita,
Nostra amore
Е finita! [6]
Оба солдата расхохотались, выбираясь на гребень овражка.
4
Кончена комедия! (итал.).
5
— Что ты сказал? (нем.). — Говорю по-итальянски (итал.).
6
А-а, «финита»!.. Нинита, дорогая Нинита, наша любовь окончена!
— Hande hoch! [7] — закричал в ту же минуту, должно быть, кто-то из них уже наверху.
— Hande hoch! — откликнулось дальше вправо и влево по дороге.
«В этих солдат я стрелял. Неужели ни одного из них не задели мои пули?» — думал Варакин.
Он лежал неподвижно, слушая шум и крики с дороги. Выстрелов вблизи больше не было. Он лежал под густыми елочками лицом вниз, ничего не видя. Там, наверху, все глохли и глохли голоса. Только где-то вдали бушевала гроза артиллерийского боя. Вдруг рядом послышался тихий шорох. Михаил поднял голову. Из-под елки почти рядом с ним неуклюже выбралась какая-то птица, вспорхнула и, низко стелясь над еловым молодняком, молча слетела на дно лощины.
7
Руки вверх!
Варакин крадучись начал спускаться за нею. Он полз осторожно и оказался скоро в такой густой заросли, что уже в пяти шагах не мог ничего разглядеть. Толстые стволы елок обступили его. Где-то в одном месте ветви росли несколько выше от оснований стволов, и можно было уже сидеть без риска, что кто-то увидит со стороны. Под этим колючим шатром Варакин сел, вытащил из сумки индивидуальный пакет и, как сумел, наложил повязку себе на рану. Что там творится с шеей, было трудно понять…
Он прислушивался. Здесь, в тишине елей, были едва слышны сверху какие-то команды. А где-то в двух-трех километрах шла ружейная и пулеметная перестрелка.
Но спереди по оврагу доносились частые глухие удары артиллерии — оживленные звуки большого, серьезного боя.
«Там, видно, наши дерутся, — подумал Михаил. — Значит, все-таки прорвались! А наш санобоз отстал. Эх, окаянная топь, погубила!»
Куда же теперь?
Он еще осторожнее начал спускаться. Чтобы не отсвечивать белизною бинта, он натянул на голову капюшон плащ-палатки. Через каждые два-три метра он замирал, минут по пятнадцать прислушиваясь и выжидая. И вот он услышал тихое, постоянное, как течение времени, журчание родника. И именно в этот момент ощутил, как пересох его рот… Михаил подобрался к воде и напился. Настал уже день.