Чтение онлайн

— Рассудок к ней вернулся?

— Да. Через год.

— И как же это произошло?

— Почти случайно. Однажды торговец показывал игрушки, вдруг моя тетка замерла и уставилась на маленькую тряпичную куклу. Прямо глаз с нее не сводила. Тут-то она и начала кое-что вспоминать. Посмотрела на мою мать и говорит: «Гляди, точно такая же кукла, как та, из-за которой мы дрались в детстве!» После этого к ней стал понемногу возвращаться разум, и в конце концов она полностью выздоровела.

— Интересно… — произнес приор перед тем, как войти в свою келью. — А ты обратил внимание на его взгляд?

— Печальный и далекий, — кивнул брат Гаспаро после минутного размышления.

— Именно. А еще я заметил в его глазах ум. Он явно не из крестьян.

— И руки у него не как у крестьянина, — добавил брат Гаспаро. — Может, торговец?

— Полагаю, он больше похож на ученого или художника, хотя не исключено, что у меня просто разыгралось воображение. Продолжайте заботиться об этом человеке и при первой возможности хорошенько расспросите. О каждом его слове докладывайте мне.

Оба монаха отправились спать, но ни тому ни другому не удалось уснуть сразу. Дон Сальваторе еще раз помолился о незнакомце перед иконой Богоматери. Конечно, приор очень хотел, чтобы юноша вновь обрел память и пролил свет на таинственное убийство брата Модесто, однако ко всему прочему монах испытывал к раненому искреннее сочувствие. Взгляд незнакомца тронул сердце дона Сальваторе. Приор вспомнил о тетке брата Гаспаро и подумал, что, должно быть, юноша воздвиг стену между своим сознанием и прошлым, дабы укрыться от воспоминаний, которые невозможно вынести. Каких именно? Как вернуть ему память? Что делал этот человек в хижине у знахарки, которую, справедливо или по ошибке, жители деревни обвинили в колдовстве?

Молитвы дона Сальваторе превратились в череду вопросов. В конце концов он уснул, склонившись перед иконой Богоматери, и только колокольный звон к заутрене вырвал его из дремы.

Следующие несколько дней незнакомец быстро шел на поправку. Он обладал крепким здоровьем, и теперь брат Гаспаро только диву давался, видя, с какой скоростью к раненому возвращаются силы. Через неделю после того, как раненый пришел в себя, ему удалось встать и сделать несколько неуверенных шагов. Брат Гаспаро опасался, что, если юноша упадет, рана на груди вновь откроется. Однако дон Сальваторе уговорил монаха поощрять желание незнакомца двигаться и изучать новое окружение.

С каждым днем расстояние, которое мог пройти юноша, поддерживаемый то братом Гаспаро, то самим приором, увеличивалось. Вскоре он уже выходил из лазарета и шагал туда-сюда по коридору, который вел к другим монастырским помещениям второго этажа: кухне, трапезной, скрипторию и иконописной мастерской. Затем смог спускаться в клуатр, а чуть позже — медленно обходить его. Каждый день приор с надеждой заглядывал в глаза незнакомца, ожидая, что к тому вернется память, но юноша молчал, и в его взгляде не было ни тени эмоций, ни намека на возвращение образов прошлого.

Вскоре дону Сальваторе пришлось столкнуться с возмущением некоторых братьев, которые требовали, чтобы незнакомца убрали из монастырского лазарета и отправили на странноприимный двор. Приор отказался выполнить их требование, объяснив, что на жизнь юноши уже дважды покушались, и потому покидать тщательно охраняемое место ему опасно. Однако эти доводы нисколько не убедили монахов, которые считали, что устав монастыря следует соблюдать неукоснительно. Приор знал, что когда отец-настоятель вернется из поездки, то строго спросит с него за принятое решение. Самоуправство может здорово не понравиться старику, и тот вышвырнет незнакомца из монастыря. Времени оставалось мало: аббат сообщил, что вернется к Пасхе. В общем, у приора было меньше трех недель чтобы помочь юноше вернуть память и раскрыть тайну ужасного убийства брата Модесто.

А в один из дней, сразу после вечерней службы, к дону Сальваторе пришел монастырский иконописец брат Анжело.

— После вечерни я вспомнил, что не запер мастерскую, — взволнованно прошептал брат Анжело. — Вернулся и вдруг увидел, что дверь приоткрыта. Я осторожно подошел и заглянул внутрь. И глазам своим не поверил, увидев, что незнакомец сидит за столом и при свете светильника что-то процарапывает на загрунтованной доске, которую я подготовил к работе.

— Он использовал стило, чтобы нанести изображение?

— Не знаю, я не стал его тревожить, сразу же побежал за вами…

— Ты поступил правильно, — сказал приор, направляясь в иконописную мастерскую. Брат Анжело последовал за ним.

В мастерской было темно, хоть глаз выколи.

— Надеюсь, с юношей ничего не случилось, — встревоженно пробормотал приор.

Они вошли внутрь и обыскали все закоулки и укромные места, освещая их принесенным факелом, но незнакомца в мастерской не было. Наверное, вернулся в лазарет. Когда же свет упал на заготовку, лежащую на столе, брат Анжело не смог удержаться от удивленного возгласа.

На доске, покрытой тонким слоем левкаса, [1] юноша выцарапал изображение Пресвятой Девы с младенцем Иисусом на руках. Рисунок был великолепен, пропорции — совершенны.

— Святой Бенедикт, это потрясающе! — воскликнул брат Анжело. — Богородица Милосердная! Как же он смог нарисовать ее за такое короткое время, да еще без образца?

— Ты имеешь в виду, что здесь нет ранее написанной иконы, которая вдохновила бы его? — спросил дон Сальваторе, окидывая комнату изучающим взглядом.

— Нет, такую Богородицу я никогда не изображал. Это икона школы знаменитого русского художника Андрея Рублева, который жил в четырнадцатом веке.

— Значит, наш подопечный уже писал подобную икону, — задумчиво произнес приор.

— Конечно, и, скорее всего, не один раз — судя по уверенности линий. Но он учился явно не в Италии.

— А тебе известно, где делают такие изображения Девы Марии? — спросил дон Сальваторе, которого заинтересовало второе предположение брата Анжело.

Какое-то время монах размышлял, рассеянно водя пальцем по губам.

— Насколько я знаю, в мире всего лишь две иконописные мастерские, где Богоматерь пишут подобным образом. Первая — в большом русском Троице-Сергиевом монастыре неподалеку от Москвы.

— Москвы! — воскликнул приор.

— А вторая находится на греческом полуострове Афоне, где живут только монахи да порой пришлые русские иконописцы.

— Выходит, юноша жил в Греции или России и научился писать иконы, — подытожил приор.

— Да, — согласился брат Анжело, поворачиваясь к нему, — только для православной церкви эти места священны. Мало кому из мирян разрешают там заниматься живописью. Этот юноша наверняка монах!

Дабы не усугублять напряженную обстановку, сложившуюся в монастыре, дон Сальваторе решил никому не говорить об удивительном открытии. Он попросил брата Анжело впредь оставлять мастерскую открытой и наблюдать за действиями незнакомца, но не вмешиваться в его работу.

Каждый вечер, когда монахи спали, юноша приходил в мастерскую, усаживался за стол и продолжал трудиться над иконой. Затем оставлял ее на прежнем месте и уходил.

Процарапав по левкасу изображение Девы Марии и младенца, он вызолотил контур, а потом тщательно подобрал пигменты, замешал их на яичном желтке и начал писать. Начав с самых темных участков кожи и одеяний, юноша постепенно добавлял светлые тона, и работа над иконой двигалась на удивление быстро.