Чтение онлайн

— Предпочитаю считать, что это я получила тебя, Ранко, — заявила она.

Но он не желал воевать с ней и не принял этот вызов.

— Не буду спорить, Инесс, — мягко сказал он. — Я твой, и делай со мной, что хочешь.

Она засмеялась и взяла его под локоть.

А потом они пошли вперёд и так и не узнали, что тот, о ком они говорили, был совсем недалеко от них — ребёнок с изумрудно-зелёными глазами и волосами, тёмно-красными, как оперенье райской птицы. Он стоял в прорехе между кустами и глядел им вслед — глядел долго, до того самого момента, пока над морем не заалел рассвет, и ночь не превратилась в день.

Хайнэ снился день.

Базарная площадь гудела и шумела, разноцветно-грязная, душная, залитая жарким солнцем, пропитанная тошнотворными запахами пота, тухлой рыбы и палёного мяса.

Хайнэ бежал, путаясь в тяжёлых полах расшитой драгоценностями накидки, и хотел её скинуть, но руки не слушались его, а вскоре перестали слушаться и ноги, и он упал.

Разъярённая толпа надвигалась на него.

— Почему такому, как ты, достались и красота, и богатство, и беспечная жизнь? Чем ты это заслужил? В чём ценность твоей благородной крови? — громче всех кричала старуха, вырвавшая украшения из его волос.

— Я ни в чём не виноват! — кричал Хайнэ, пытаясь хотя бы шевельнуть бесполезные ноги. — Ни в чём!

Он знал, что это не совсем так. Наверное, он был виноват в ненависти и отвращении к ним, обтрёпанным, вонючим, уродливым, но разве не они первые напали на него? Он не сделал им ничего плохого, он всего лишь не желал на них глядеть.

— Красота — не менее хрупкая вещь, чем жизнь, которую отняли у моего сына, — внезапно закричала старуха и, схватив из костра головёшку, приблизилась к Хайнэ. — Посмотрим, помогут ли шелка и драгоценности скрыть тебе обезображенную внешность, мальчик с благородной кровью. И, может быть, когда-нибудь ты, урод в роскошной одежде, встретишь нищего, одетого в лохмотья, однако с лицом, прекрасным, как у бога. Мне интересно, кто из вас тогда позавидует другому?

Хайнэ понял, что с ним собираются сделать, и не просто завопил, а буквально захлебнулся криком животного ужаса, но кто-то уже схватил его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и искры от головёшки посыпались на дорогую ткань его воротника.

Щёку его опалило жаром, а кто-то другой уже заботливо подставлял зеркало, чтобы он мог сразу же увидеть, что ним сделают, и во что он превратится.

И он это увидел.

Но этого не случилось.

Потому что нечто яркое, подобное вспышке молнии или солнечному лучу, внезапно прорывающему тёмные края туч, разметало в стороны бурлящую толпу и вихрем пронеслось сквозь неё.

Что-то оторвало Хайнэ от земли, и он увидел мир сквозь золотисто-огненную завесь чужих волос.

Обезумевший от пережитого ужаса, он подумал было, что попал в костёр и горит в нём, но это пламя совсем не обжигало.

Он успел удивиться этому и успел увидеть белое платье, мелькнувшее на противоположной крыше, прежде чем темнота поглотила его, и день превратился в ночь.

Они проснулись почти в один и тот же миг, брат и сестра, хотя и вдалеке друг от друга; очнулись от своих снов, и, тихо вздохнув, посмотрели широко открытыми глазами на полную луну, отражавшуюся в окнах обоих.

Сны их были непохожи, но обоих при пробуждении охватила печаль, как будто, проснувшись, они глотнули одного и того же воздуха, и этот воздух, пронизанный осенней горечью, наполнил их одним и тем же чувством.

Хатори спал рядом с Иннин, рядом с Хайнэ был Онхонто.

Иннин поднялась с постели и, перейдя в соседнюю комнату, вынула ребёнка из колыбельки, а потом вышла вместе с ним в сад. Мысленно она всё ещё была где-то там, под южным беззвёздным небом, в теле женщины по имени Инесс, и, не до конца понимая значение своего сна, прекрасно ощущала будущее его участников — скоро они все погибнут, и Ранко, и Инесс, и ребёнок с изумрудными глазами, и цветочный остров посреди океана.

И мысль эта наполняла её тревогой и тоской, как будто она была единственной, кто мог задержать в этом мире стремительно ускользающие картины.

Ей хотелось остановить это мгновение — даже не настоящего, а давно минувшего прошлого, остановить хотя бы для того, чтобы показать своему сыну.

И, прижимая его к груди, она остановилась напротив цветочной грядки Хайнэ, и, напрягая в себе что-то, простёрла над зелёными листьями руку. Единственный появившийся на них цветок был давным-давно срезан её братом, чтобы подарить его Онхонто, и других не ожидалось, но в этот момент бесплодные кусты вдруг зацвели все разом, покрывшись десятками благоухающих бутонов, распустившихся за несколько мгновений, как цветы дерева абагаман, и воздух наполнился пронзительным ароматом роз, и тёплым ветром, и даже морскими брызгами.

Вдруг чья-то тёмная тень проскользнула поодаль волшебного уголка, созданного Иннин на пятачке своего сада, и она даже поняла, кто это был — её персональный демон, являвшийся ей в личине Главного Астролога. Для неё не было секретом, что тот уже узнал её тайну про ребёнка, которая на самом деле тайной не являлась, и она каждый день ждала, что он заговорит с ней, пытаясь её шантажировать, но он всё молчал.

И вот он, наконец, заговорил, но сказал вовсе не то, что она думала услышать.

— Да вы волшебница, госпожа, — проговорил он тихо и почти задумчиво.

— Я научу всему этому моего сына, — отрывисто сказала Иннин, как будто оправдываясь в чём-то.

Тогда он возразил ей, но не тем, чем мог бы — что магические силы передаются лишь по женской линии.

— Большие силы даются не для того, чтобы передавать их другому человеку, будь это даже ваш единственный и любимый ребёнок, — сказал Астанико назидательно и высокопарно. — Вам кажется, что такое деяние будет доказательством вашей любви, но на самом деле ваше дитя согнётся под бременем незаконно вручённого ему груза, согнётся и завянет, как завянут наутро эти розы, которые вы заставили расцвести вопреки природе.

Иннин, против воли, бросила взгляд на пышно цветущие кусты.

Неужели эти цветы, которые холил и лелеял её брат, наутро действительно погибнут?..

— Сколько лун вашему ребёнку? — переменил тему Астанико.

— Сегодня в полночь исполнилось два месяца, — отвечала Иннин, сама не понимая, что заставляет её разговаривать с ним.

— Значит, завтра вы должны будете дать ему официальное имя. Вы поедете в храм? И кто будет держать младенца на руках, впервые нарекая его по-новому?