Чтение онлайн

Однако Николай I 27 августа 1826 года отменил ссылку, а в июле 1831-го распорядился о возвращении Пушкина в Министерство иностранных дел. И выразительный факт: Нессельроде, рискуя вызвать недовольство царя, в течение более трех месяцев отказывался выплачивать Пушкину назначенное ему жалованье в 5000 рублей (в год).

П.П.Вяземский (сын поэта) свидетельствовал, что существовала острейшая вражда между Пушкиным и графиней Нессельроде. Стоит сказать здесь и о том, что супруги Нессельроде были в высшей степени расположены к Геккерну и - по особенным причинам - к Дантесу: дело в том, что последний являлся родственником или, точнее, свойственником графа Нессельроде. Мать Дантеса Мария-Анна-Луиза (1784-1832) была дочерью графа Гацфельдта, родная сестра которого стала супругой графа Франца Нессельроде (1752-1816), принадлежавшего к тому самому роду, что и граф Вильгельм Нессельроде (1724-1810), отец российского министра иностранных дел (это выяснил еще П.Е.Щеголев). Поэтому не было ничего неестественного в том, что супруга министра стала "посаженой матерью" ("отцом" был Геккерн) на свадьбе Дантеса с Екатериной Гончаровой 10 января 1837 года.

Вышеизложенное вроде бы дает основания для того, чтобы объяснить причастность графини М.Д.Нессельроде и в конечном счете самого графа к составлению "диплома" их личной враждебностью к Пушкину. Но, как представляется, главное было в другом.

Уже упомянутый хорошо информированный П.П.Вяземский писал, что графиня Нессельроде была "могущественной представительницей того интернационального ареопага, который свои заседания имел в Сенжерменском предместье Парижа, в салоне княгини Меттерних в Вене и в салоне графини Нессельроде в Петербурге". Отсюда вполне понятна, как писал Павел Петрович, "ненависть Пушкина к этой представительнице космополитического олигархического ареопага... Пушкин не пропускал случая клеймить эпиграмматическими выходками и анекдотами свою надменную антагонистку, едва умевшую говорить по-русски".

Противостояние Пушкина и четы Нессельроде имело в своей основе отнюдь не "личный" характер, о чем убедительно писал в уже упоминавшемся исследовании Д.Д.Благой. Дело шло о самом глубоком противостоянии политическом, идеологическом, нравственном; кстати сказать, после гибели Пушкина Тютчев (написавший об этой гибели как о "цареубийстве") словно бы принял от него эстафету в противостоянии Нессельроде.

По словам Благого (пожалуй, несколько вычурным, но по сути верным), Нессельроде и его круг представляли собой "антинародную, антинациональную придворную верхушку... которая издавна затаила злобу на противостоящего ей русского национального гения",

Это противостояние обострялось, показал Благой, по мере того, как Николай I все более покровительствовал Пушкину и, с точки зрения придворной верхушки, усиливалась "опасность, что царь... может прислушаться к голосу поэта". Факты достаточно выразительны: в конце 1834 года выходит в свет "История Пугачевского бунта", на издание которой император предоставил 20 000 рублей и которую намерен был учесть при разработке своей политики в крестьянском вопросе; летом 1835 года Николай I дает Пушкину, занятому историей Петра I, ссуду в 30 000 рублей; в январе 1836 года разрешает издание пушкинского журнала "Современник", первые три номера которого вышли в свет в апреле, июле и начале октября (то есть за месяц до появления "диплома") 1836 года, и, несмотря на то, что журнал назывался "литературным", на его страницах было немало "политического".

Исследование многостороннего сближения Поэта с царем в течение 1830-х годов опубликовал недавно один из виднейших наших пушкиноведов Н.Н.Скатов ("Наш современник". 1998. ? 11-12). В другой статье Николай Николаевич справедливо писал о неизбежности противоборства Пушкина и "лагеря" Нессельроде: "Если можно говорить (а это показали все дальнейшие события) об антирусской политике "австрийского министра русских иностранных дел" (таково было ходячее ироническое "определение" Нессельроде.
– В.К.), то ее объектом так или иначе, рано или поздно, но неизбежно должен был стать главная опора русской национальной жизни - Пушкин" ("Труд". 1998, 21 августа.
– Выделено Н.Н.Скатовым).

В связи с этим в высшей степени существенны суждения германского дипломата князя Гогенлоэ. Ко времени гибели Поэта он уже двенадцать лет пробыл в России, женился на русской женщине, хорошо знал и высоко ценил русскую культуру. Не менее важно, что он, во-первых, видел ситуацию, так сказать, со стороны, объективно, а во-вторых, мог выразить свой взгляд свободно, не опасаясь каких-либо "неприятностей". И 21 февраля 1837 года он писал, что о Поэте по-настоящему скорбит "чисто русская партия, к которой принадлежал Пушкин" и которой противостоит значительная часть аристократии.

Учитывая все это, есть достаточные основания согласиться с выводом Д.Д.Благого, что пресловутый "диплом", который, по его убеждению, был задуман в салоне графини Нессельроде, преследовал цель вовлечь Пушкина "в прямое столкновение с царем*, которое, при хорошо всем известном и пылком нраве поэта, могло бы привести к тягчайшим для него последствиям" - и в самом деле привело... Много лет близко наблюдавший графиню Нессельроде М.А.Корф (тот самый, который был однокашником Поэта в Лицее), отметил: "вражда ее была ужасна и опасна"..."

Необходимо осознать, в частности, что конфликт с императором, независимо от его причины, никак не умещался в границы "семейной драмы" (в отличие от конфликта с Дантесом).

Хотя подтверждений решающей роли "салона Нессельроде" в появлении "диплома" не так уж много, несколько исследователей убежденно признавали эту роль, Д.Д.Благой не был здесь первооткрывателем. В 1928 году П.Е.Щеголев отметил, что "слишком близка была прикосновенность супруги министра к дуэльному делу". В 1938-м Г.И.Чулков, автор книг не только о Пушкине, но и о российских императорах, писал: "В салоне М.Д.Нессельроде... не допускали мысли о праве на самостоятельную политическую роль русского народа... ненавидели Пушкина, потому что угадывали в нем национальную силу, совершенно чуждую им по духу..." В 1956 году И.Л.Андронников утверждал: "Ненависть графини Нессельроде к Пушкину была безмерна... Современники заподозрили в ней сочинительницу анонимного "диплома"... Почти нет сомнений, что она - вдохновительница этого подлого документа".

Не исключено такое возражение: перед нами, мол, утверждения представителей послереволюционного, советского литературоведения с характерной для него политизированностью и идео-логизированностью. Однако выдающийся поэт и один из наиболее глубоких пушкиноведов Владислав Ходасевич в 1925 году опубликовал в эмигрантской газете небольшое сочинение под названием "Графиня Нессельроде и Пушкин", в котором с полной убежденностью говорится о графине как заказчице "диплома".

* * *

Как уже сказано, причастность Геккерна - несмотря на всю его близость к чете Нессельроде - к "диплому" представляется весьма сомнительной. Гораздо более достоверна версия Г.В.Чичерина, хотя излагающее ее письмо к П.Е.Щеголеву, опубликованное двадцать с лишним лет назад*, не нашло должного внимания пушкиноведов (по-видимому, в связи с господством чисто "семейного" толкования событий).

Необходимо иметь в виду, что Г.В.Чичерин, известный как нарком иностранных дел в 1918-1930 годах, во-первых, принадлежал к роду, давшему целый ряд видных дипломатов, хорошо осведомленных о том, что делалось в Министерстве иностранных дел при Нессельроде, во-вторых, его дед и другие родственники лично знали Пушкина, а его тетя, А.Н.Чичерина, была женой сына Д.Л. Нарышкина, о котором и говорилось в "дипломе"... И Г.В.Чичерин, надо думать, опирался на богатые семейные предания. В письме Чичерина от 18 октября 1927 года как о само собой разумеющемся говорится о том, что инициатором "диплома" была графиня Нессельроде, но составил его по ее указанию вовсе не Геккерн, а Ф.И.Брунов (или, иначе, Бруннов) - чиновник Министерства иностранных дел. Примечательно, что в 1823-1824 годах он служил вместе с Пушкиным в Одессе и вызвал негодование Поэта своим пресмыкательством перед вышестоящими. А в 1830-х годах Брунов стал "чиновником по особым поручениям" при Нессельроде и в 1840 году получил за свои заслуги - или услуги - престижный пост посла в Лондоне.

В своем неотправленном письме к графу Нессельроде от 21 ноября 1836 года Пушкин сказал о "дипломе" (он назван "анонимным письмом") следующее: "По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, от человека высшего общества, от дипломата". Это характеристика барона Геккерна, но она полностью применима к графу Брунову, который родился и до двадцати одного года жил в Германии.

Конечно, вопрос о роли Брунова нуждается в специальном исследовании, но по меньшей мере странно, что в течение долгого времени никто не занялся таким исследованием.