Чтение онлайн

21 апреля 1859 года Тютчев писал Горчакову: "...Позвольте мне еще раз сказать вам, и из самой глубины моего сердца: да поможет вам Бог, ибо более, чем когда-либо, вы - человек необходимый, человек незаменимый для страны... Я, кажется, достаточно вас знаю, князь, чтобы быть уверенным в том, что вы вполне разделяете горечь, которую испытываю я, утверждая это перед лицом настоящего положения".

Речь идет о назревшей войне между Францией и Австрией, войне, в которой Россия должна была сделать нелегкий для нее выбор. Как мы помним, Нессельроде всегда выступал на стороне Австрии; в 1859 году при дворе и в правительстве было еще очень много прямых наследников этой линии. Тютчев даже и позднее, как свидетельствовала его жена в 1861 году, с негодованием видя "этих старых болванов на своих прежних местах, говорил... что они напоминают ему волосы и ногти покойников, продолжающие некоторое время расти и после погребения".

В том самом 1861 году министр внутренних дел Валуев записал в своем дневнике (16 апреля), что сын Нессельроде рассказал ему, как, выходя в отставку, отец его на пост министра иностранных дел "рекомендовал Будберга, а о Горчакове сказал государю: "Он был у меня в Министерстве в течение тридцати лет, и я всегда считал, что не пригоден ни к чему серьезному". Ранее, 9 апреля, Валуев записал: "Был у меня Нессельроде filius* и сказывал, что увольнение Тимашева** дело завершенное, как сам он от него слышал. Нессельроде горою стоит за Тимашева и Герштейнцвейга*** . Он говорил: я тесно связан как с одним, так и с другим". И это была, конечно, только одна из политических группировок, непримиримо враждебных Тютчеву. Тимашев был тогда действительно уволен, но позднее он сумел при поддержке своих единомышленников занять еще более высокое положение и пользовался громадной властью.

В своем только что цитированном письме Горчакову поэт говорил далее: "Не опасности создавшегося положения сами по себе пугают меня за вас и за нас. Вы обретете в самом себе достаточно находчивости и энергии, чтобы противустать надвигающемуся кризису. Но что действительно тревожно, что плачевно выше всякого выражения, это - глубокое нравственное растление среды, которая окружает у нас правительство и которая неизбежно тяготеет также над вами, над вашими лучшими побуждениями".

И поэт взывал к мужеству и бдительности Горчакова: "...В настоящее время союз с Австрией или какой бы то ни было постыдный полувозврат к этому союзу не имеет более определенного и особенного смысла и значения, но подчеркивал поэт, - сделался как бы кредо всех этих подлостей и посредственностей, как бы лозунгом и условным знаком всего антинационального по эгоизму или происхождению...

И вот эти-то люди являются вашими естественными врагами... предупреждал Горчакова Тютчев.
– Они не простят вам разрушения системы, которая представляла как бы родственные узы для всех этих умов, как бы политическое обиталище всех этих убеждений. Это - эмигранты, которые хотели бы вернуться к себе на родину, а вы им препятствуете..."

Далее Тютчев указывал, что "перед лицом создавшегося положения" Горчаков "нуждается в более твердой точке опоры, в национальном сознании, в достаточно просвещенном национальном мнении, а тут, как нарочно, неумелость или взаимные предубеждения позволили накопиться недоразумениям между печатью и правительством...

Одним словом, князь... нет против среды, осаждающей и более или менее угнетающей вас... нет, говорю я, другой точки опоры, другого средства противодействия, как во мнении извне, в великом мнении - в выражении общественного сознания... Но для этого нужно разрешить ему высказаться и даже вызывать его на это..."

И Тютчев заключал письмо вполне конкретным предложением: "Я еду, князь, на три или на четыре дня в Москву. Я увижу кое-кого из этих господ... Что хотите, чтобы я им передал?" (поэт имел в виду знакомых ему московских редакторов журналов и литераторов).

И позднее Тютчев сумел в полной мере осуществить поставленную им перед собой задачу. В 1863 году он с обычной для него при разговоре о самом себе иронией, но не без известной гордости, сообщал жене из Москвы, где он провел полтора месяца (письмо от 1 августа): "Здесь я жил в самом центре московской прессы между Катковым и Аксаковым, служа чем-то вроде официозного посредника между прессой и Министерством иностранных дел. Я могу, в сущности, смотреть на свое пребывание в Москве, как на миссию, - не более бесполезную, чем многие другие..."

Взаимоотношения Тютчева с М.Н.Катковым (1818-1887), редактором газеты "Московские ведомости" и журнала "Русский вестник", - сложный и острый вопрос уже хотя бы потому, что Катков известен как крайний "реакционер" в политике и идеологии. Правда, эта репутация окончательно сложилась не тогда, когда Тютчев имел с ним более или менее тесные отношения, но позднее, в конце 1860-х и особенно в 1870-х годах.

Катков прошел долгий и сложный путь. В сороковые годы он был учеником и соратником Белинского, а в пятидесятых выступал как заведомый "либерал". В 1855 году не кто иной, как Чернышевский, назвал его "очень замечательным мыслителем". В 1859 году Катков дружелюбно встречался в Лондоне с Герценом (хотя вскоре они резко разойдутся). Нельзя не сказать и о том, что в журнале Каткова "Русский вестник" были опубликованы такие основные художественные произведения эпохи, как "Губернские очерки" Щедрина, "Накануне" и "Отцы и дети" Тургенева.

С годами Катков все более "правеет", но до конца 1870-х годов он постоянно печатает лучшие произведения Толстого, Достоевского, Тургенева, Гончарова, Лескова и других крупнейших писателей и поддерживает с ними тесные связи, хотя и не без конфликтов.

Тютчев, несмотря на некоторые точки соприкосновения с Катковым, никогда не был его единомышленником, а в целом ряде важнейших моментов самым решительным образом расходился с ним.

Так, одной из основ катковской идеологической программы было установление господства "классического образования", которое долженствовало сковать с самого начала свободу и широту мысли, ввести духовную жизнь молодежи в узкие и канонические рамки. Между тем Тютчев в письме к дочери Анне безоговорочно утверждал, имея в виду Каткова и его единомышленников: "...Их так называемое классическое образование - это всего-навсего система всеобщего отупления. Благодаря дуракам Россия оказалась в руках педантов".

При этом данная программа была в глазах поэта прямым и последовательным воплощением всей сути Каткова как идеолога. Так, он писал Анне же о Каткове и его ближайшем сподвижнике, П.М.Леонтьеве: "Зная обоих лиц... можно было a priori ожидать всяческих чрезмерностей, в особенности же в так называемой классической системе, которая всегда представлялась мне самым жалким из недоразумений, одним из тех устаревших предрассудков, которые обличают в тех, кто еще его принимает, лишь расположение к мономании. А это-то расположение достаточно уже высказало себя в лицах, о которых идет речь, даже в сфере их публицистической деятельности... Они вносят в это дело (образования.
– В.К.) тот же дух исключительности... и те же чрезмерности, как и во все, что от них исходит". В письме к жене от 9 июля 1866 года Тютчев с предельной резкостью сказал о Каткове, что "для журналиста... очень неудобно позволить себе страдать галлюцинациями больного воображения".

Наконец, 12 ноября 1870 года он продиктовал дочери Марии письмо Ивану Аксакову, в котором со всей резкостью утверждалось: "Что это за патриотизм, что это за преданность русскому делу, которые, как в последних статьях "Московских ведомостей", всегда готовы жертвовать им своему личному мнимо-обиженному самолюбию? Или как же объяснить себе хоть последнюю выходку Каткова в передовой статье 11-го ноября?.. Что могла бы высказать более враждебного, более ядовитого для России в данную минуту самая неприязненная России... газета?"

На следующий день Тютчев писал влиятельной дочери председателя совета министров Блудова, что одну из статей "Московских ведомостей" "поистине нельзя не рассматривать как подлость, принимая в расчет тот авторитет, коим пользуется газета Каткова... Нет другого слова, чтобы определить такой поступок".

Резкое неприятие многих - притом основных - качеств Каткова очевидно. Почему же все-таки Тютчев в шестидесятые годы стремился завязать с ним прочные отношения? Это объясняется прежде всего тем, что Катков сумел завоевать себе право говорить в своей газете такие вещи, которые были безусловно невозможны в каких-либо других русских изданиях. Поэт не без определенного восхищения писал Каткову: "...Благодаря вам, наконец, и у нас - и в нашей правительственной среде - сила печатного слова признана не как факт только, но и как право".