Чтение онлайн

Отелло, но она же питается этим хаосом, этой первозданной силой жизни,

которая сохранилась в Отелло, венецианском полководце.

Мавр - человек без корней, пришлый, чужой. Он талантлив, предан, смел, но он опасен - как опасны все выходцы "от земли и сохи", не проварившиеся в котле культуры. Кстати, и отношения с Дездемоной обусловлены его происхождением.

За любовь Дездемоны Отелло держится как за судьбу свою, место в

мире найдено им наконец. Тут завершаются самые серьезные его искания,

далекие от женщины и от женской любви. В Дездемоне Отелло дано гораздо

больше, чем обыденно дается одной любовью, - отсюда сила его ответной

страсти и сила его гнева, когда он считает себя обманутым. Чем больше

мотивов нелюбовных в приверженности Отелло к Дездемоне, тем

могущественней сама любовь и тем огромней страх потери ее. Примирение

с людьми, с государством, с цивилизацией, с самим собой - все это

дается Отелло через Дездемону. Работу воспитания варвара, которая уже

издавна и непоследовательно делалась Венецией, Дездемона продолжает

настойчиво и добровольно. Дездемона - живая часть культуры, артистка,

искусница.

Не вызывает сомнений, что Яго - Сатана Шекспира. Показательно, что осанна, которую пели Сатане романтики, распространяется и на Яго: в английской критике давно существует "партия Яго" - восходящая к Хэзлиту, Маколею и Свинберну традиция защиты "великого любителя трагедий действительной жизни". Яго обладает неутолимой изобретательностью и проницательностью дьявола. Он дерзок, неукротим, поэтичен. Он - "артист зла". Не постыдно пасть от такой руки, как рука Яго, заключал Свинберн.

Если хотите, Яго - новая парадигма человека, плод и дух Просвещения. В Яго играет этот новый дух (une verve diabolique), - говорил Тэн. Яго предтеча "новых людей", детей зла. Как дьявол, он ловит людей на их же свойствах. Яго кипятит козленка в молоке его собственной матери, заключает Р. Моултон.

Поиск мотивов вражды Яго к Отелло, охота за мотивами, по выражению Колриджа, имеет такой же смысл, как поиск причин любви дьявола ко злу.

Его ненависть бескорыстна. Его козни - своего рода искусство. Это

какая-то утробная любовь ко злу, и зло это тем неистовее, чем чище и

выше объекты, на которые оно направлено.

Местами Яго даже говорит как Мефистофель: "Ведь я никто другой, как только критик".

Яго - физиолог, он же механик, техник, разбирающийся в мире

людей, как в мире твердых тел, уверенный, что есть законы и есть

наука, по которым можно справиться с любой индивидуальностью,

кажется, будто в личном опыте, в своих житейских делах он

предчувствует "социальную физику", механическую утопию мыслителей XVII

столетия.

Если хотите, Яго - величайшее из пророчеств Шекспира, не только предсказание грядущих Гоббса, Гельвеция или Маркса, но пророчество грядущего человеческого зломыслия, упакованного в облатку разума, симптом нового явления, которое Колридж назвал "ягоизм" ("the true Jagoism!"), не зная еще, что речь идет о наициничнейшей идеологии тоталитарной эпохи, о гитлеризме, ленинизме, сталинизме.

Отношение Яго к Отелло - не столько психология, сколько

технология, умелая работа с недобрым материалом; здесь цинична не одна

лишь задача Яго, но циничен и способ ее решения, циничен этот метод и

стиль техники и индустрии, обращенный на живого человека. Отношения к

Отелло имеют у Яго также и темп и ритм техники, процесса,

направленного на инертный материал: сперва легкие удары, затем вес

ударов прибавляется, до ошеломительных к концу.

Есть основания утверждать, что мистерийность свойственна и другим

трагедиям Шекспира. Художник такого размаха, такой силы и глубины, как

Шекспир, не мог не вывести свои сюжеты на этот высший, универсальный

уровень, обеспечивший им вечную жизнь и вечную актуальность. Тем более

что он, человек, связанный с культурными традициями средневековья, не

мог не мыслить этими категориями.

"ГАМЛЕТ"

И вот на огромной террасе Эльсинора, тянущейся от Базеля к

Кельну, раскинувшейся до песков Ньюпора, до болот Соммы, до

меловых отложений Шампани, до гранитов Эльзаса, - европейский

Гамлет глядит на миллионы призраков.

Но этот Гамлет - интеллектуалист. Он размышляет о жизни и

смерти истин. Ему служат привидениями все предметы наших

распрей, а угрызениями совести - все основы нашей славы; он

гнется под тяжестью открытий и познаний, не в силах вырвать

себя из этого не знающего границ действования. Он думает о

том, что скучно сызнова начинать минувшее, что безумно вечно

стремиться к обновлению. Он колеблется между двумя безднами,

ибо две опасности не перестанут угрожать миру: порядок и

хаос.

Валери

Кого только за истекшие века не находили в Гамлете: лишнего человека и бунтаря, выразителя духа "темных веков" и ренессансного гуманиста, цельного человека и душу, раздираемую противоречиями, вожделеющего трона и бросающего вызов мировому злу, философа-созерцателя и активиста... В мировой литературе вряд ли можно найти конкурента Гамлету по количеству интерпретаций, разве что Дон Кихот.

У Шекспира, конечно, нет роли, более насыщенной мыслями, чем

Гамлет, нет и столь продуманной и все еще недодуманной, и тем

назойливее захватывающей, а может быть, нет даже и более заботливо

украшенной... Не один Шекспир, а по крайнему счету четыре Шекспира

вложили в эту роль самые заветные сбережения: философ - сомнения,

остатки веры, поэт - мечту, драматург - интересные сцепления ситуаций,

и, наконец, актер-индивидуальность, темперамент, ту ограниченность и

теплоту жизни, которые смягчают суровую действительность слишком

глубокого замысла... Многообразная душа Гамлета есть очень сложный

поэтический феномен, и ее противоречиям мешает смущать нас не одна, а

несколько причин.

Дело в том, что Шекспир так глубоко зачерпнул... нет, не то

слово, он докопался до такой глубины... опять не то... он провидел

столь тайное, что не мог не отразить словами Гамлета безумия и хаоса

души.

В сущности, истинный Гамлет может быть только - музыкален, а все