Чтение онлайн

Она из тех особенных мест, которые, кажется, созданы Природой, чтобы представить некоторые великие Идеи глазам человечества. Магия этих пейзажей происходит не только из исторических традиций, легенд и воспоминаний, которые наполняют их тончайшим ароматом. Можно сказать, что эти природные святилища были заранее созданы богами, которых там почитали, чтобы служить им жилищем. Такова равнина, где между дикой пустыней и зеленой долиной Нила располагаются Великая пирамида и Сфинкс в Гизе. Такова и скала, возвышающаяся, подобно алтарю, в центре Аттики, являющая небу Эллады, словно приношение по обету, Акрополь и Парфенон. Такова и гора Сен-Мишель, высоко поднимающая рыцарскую крепость и святилище Архангела над ужасами океана.

Удивительными местами, памятниками всех времен, знаменитыми развалинами изобилуют окрестности Рима, но трудно найти там место, более наводящее на размышления, чем древний храм Весты, называемый также храмом Сивиллы, чья полукруглая колоннада над каскадом Тиволи вызывает восхищение. Здесь душа переполняется потоком воспоминаний и величественной гармонией Природы и искусства. В этом уединенном месте, избранном мечтой, вдыхаешь смутную грусть, которая одновременно печалит и утешает, в которой господствует великая тайна.

Перед тем как спуститься с Сабинских гор чистый и голубой поток Анио с белой пеной низвергается в бездну среди сосновых лесов. Он разделяется на два потока в скалистой пропасти и образует многочисленные водопады в прихотливых завитках, чтобы стечь последним каскадом в сельскую округу Рима, где он впадает в Тибр недалеко от места его входа в Вечный город. У подножия этой горы, поросшей оливами и виноградниками, император Адриан приказал воздвигнуть свою знаменитую виллу, чьи разрозненные памятники, расположенные вокруг нее по окружности семи миль, воспроизводили здания, наиболее поразившие императора в его путешествиях. Там находились египетский город Канопа и храм Сераписа, портики Ликея, сады Академии и Пританей в Афинах; дальше – уголок Фессалии, свежая Темпейская долина, священное отечество Орфея, с ее рощами и храмами, и ручеек, изображающий Пенея; еще далее – Аид и Елисейские поля, пещеры мрака и чудовищ; наконец, стадион, театр и на высоте – императорский дворец, откуда созерцательный цезарь мог охватить взглядом все эти чудеса вместе с панорамой гор Тиволи, которые представлялись ему цепью горы Олимпа.

Сегодня все это – лишь нагромождение руин, заполненных цветущей зеленью, где каменные дубы прислоняются к дряхлым стенам, а цветущие ветви плюща поднимаются в гигантских залах по щелям глубоких сводов. Однако и в своей нищете и величии эти бесформенные останки еще являют нашим глазам благодаря величественному синтезу все погибшее великолепие греко-латинского мира.

Но иное зрелище, совершенно другое ощущение поджидает нас выше, если, поднявшись по дороге, которая петляет в пропасти вокруг каскада, миновав храм Сивиллы и замок Тиволи, мы достигнем высоты, где возвышается несравненная вилла д’Эсте, которая господствует над римской равниной своим белым фасадом и цветущими террасами. На вилле Адриана мы блуждали в лабиринте руин по елисейским полям античности. Здесь мы входим на уровень прелестных садов Возрождения. Словно мановение волшебной палочки перенесло нас в картину из идеального «Декамерона» XVI века.

Вилла Адриана, театр Мариттимо. 118–134　гг. н. э. Рим

Я вспоминаю как давний сон, всегда присутствующий в памяти, полдень далекой весны, лет десять назад, в висячих садах на краю Сабинских гор, где улыбка Природы и улыбка искусства встречаются под прозрачной лазурью римского неба и создают подобие земного рая. Я провел там свой предпоследний день в Риме и сказал «прости» Италии, которую не надеялся увидеть вновь.

С балкона царственной виллы я спустился на большую нижнюю террасу по нескольким земляным ступеням. Прямоугольная лестница пересекает миртовую рощу и розовые лавры. Ты спускаешься медленно, ибо очарованный взгляд колеблется между прекрасными растениями, которые тебя задевают и говорят с тобой, и красотой видной отовсюду панорамы. На каждой маленькой ступени ты останавливаешься. На каждой оказываются водоемы и струи серебряной воды. На каждой – в огромных мраморных, гранитных и порфировых вазах пучки незабудок, фиалок и вербены. Хочется останавливаться на каждом шагу, потому что пейзаж по мере спуска меняет свои очертания с элегической и величественной грацией. Наконец ты достигаешь большой нижней террасы, жемчужины этой виллы, средоточия ее единственной и неповторимой магии. Здесь падающая вода Анио, идущая с Сабинских гор, вливается в каналы и большой прямоугольный бассейн. Там плещется темно-зеленая или густо-синяя живая волна. Еще высокая от своего прошлого движения, она плещется здесь и там или дремлет, готовая пуститься в новый путь. Вокруг этих бассейнов раскинулись гигантские, выше, чем самые высокие тополя, кипарисы, возраст которых – четыре и пять сотен лет. Их кроны имеют цвет базальта; солнце, проникающее сквозь их темную листву, пускает туда золотые борозды, и там летают и воркуют белые голуби, чертя в небе веселые круги. Эти гигантские кипарисы, каждый из которых подобен целому лесу, похожи на мудрых старцев, ревниво стерегущих эти мраморные бассейны, где беспокойный Анио стих на мгновение. Они словно говорят своим протеже: «Не спешите, прекрасные нимфы, вы, чьи воды питают наши корни. Помедлите немного. Ибо наша старость молодеет в магическом зеркале ваших глаз. Все здесь становится прекраснее, воздушнее, отражаясь в них: листва, цветы и лица».

Таково место, теперь опустевшее, где жила элита общества в эпоху Возрождения, когда кардинал д’Эсте построил этот сад наслаждений, созданный для созерцания и любви. Здесь должен был встречаться цвет властителей, ученых, художников и знатных дам Рима, Флоренции и Неаполя. Множество раз пары счастливые или несчастные, знаменитые или безвестные, осуществляли здесь тем или иным образом вечную мечту о новой жизни . Здесь прогуливались кардинал Бембо и Лукреция Борджа, Микеланджело и Виттория Колонна, Рафаэль и его Незнакомка. Они сидели на этих мраморных скамьях, в тени этих зеленых дубов. Если бы Тассо, вместо того чтобы жить в тесном пространстве Феррары, смог бы прочесть под сенью этих деревьев своей Элеоноре пламенные стихи о любви Ринальдо и Армиды или о смерти Клоринды, быть может, высокомерная принцесса не устояла бы перед ним. Это были те самые заросли вьющихся роз и лиловых глициний, которые укрывали от любопытных глаз столько тайных поцелуев и горячих объятий. И когда вдоль большой балюстрады томные пары обводили взглядом всю громаду римской сельской округи от порта Остии до моря, они могли смирить свои страстные и ненасытные взгляды, успокаиваясь от величайших трагедий истории, и оживить свою собственную любовь, размышляя обо всех великих чувствах прошлого.

Вилла д’Эсте – прелестное место, где Природа вдумчиво понята и столь тщательно освоена, что она отвечает мыслям человека и поверяет ему самые сокровенные тайны. Умело ласкаемая им, она в свою очередь ласкает его и говорит с ним. Я слился с гением Возрождения, и мне показалось, что я слышу, как шепчут воды, цветы и статуи чудесной виллы и как древние божества простодушно обращаются ко мне.

Водоемы, струи воды и фонтаны пели меланхолическую песню. Они говорили еле слышно: «Мы – всегда кристальные источники, нимфы, появляющиеся из горы и питающиеся чистыми водами небес. Но люди, ожесточенные своими машинами, разучились нас понимать. Здесь мы струимся еще счастливые и чистые, но в ваших селах и городах нас мучают и забрасывают грязью. О путник, проходящий в этом священном убежище, обрати слух к нашим голосам и поговори и нами… ибо скоро мы умолкнем».

И гроздья цветов, собранные в большие букеты в мраморных вазах, алые пионы, голубые огуречники, нежные фиалки и бледные асфоделии, грустно говорят: «Мы всегда были самыми любимыми детьми земли. Солнце и звезды заставляют распускаться наши чашечки и венчики. Но люди разучились вопрошать и понимать нас. Бывало, мы приносили им счастье, когда они вдыхали наш аромат или украшали себя венками. Мы любим цвести на челе дев и умирать на женской груди. Но теперь нас топчут, не любя. О прохожий, собери наши последние ароматы, ибо скоро мы завянем».

А статуи, притаившиеся в рощах, говорили сурово: «Нас едва терпят во враждебном мире, нас, теней богов и богинь. Некогда мы сочетались браком с Природой; нам было дозволено населять стихии. Теперь нас поместили в холодные музеи. Здесь мы больше не слышим болтовни влюбленных и речей увенчанных цветами мудрецов былых времен, которые заставили нас чувствовать и жить. О путник, прими наши последние вздохи, ибо вскоре мы будем разбиты».

В это время я дошел до края террасы и мой взгляд охватил широкий полукруг гор Лациума, от голубой пирамиды Соракто до дикой и прекрасной массы вершин Фраскати. Солнце заходило позади Остии, под пурпурной мантией. Над ним чреда облаков словно переносила Олимпийских богов на огненных колесницах. Вся необъятная римская равнина сверкала и вздымалась в последний раз при поцелуе торжествующего бога.

– Нет, – сказал я себе, – воды, цветы и статуи солгали мне. Ни античность, ни Возрождение не умерли, они всегда трепещут в фибрах Природы и человечества. Они здесь, в этой картине, живые, неуничтожимые.

Вилла Адриана, Канопа. 118–134　гг. н. э. Рим

Но вот мои глаза упали на вазу с цветами, которая выступала из зарослей самшита рядом со мной. В этой вазе среди нескольких незабудок был великолепный экземпляр странного цветка, который встречается также, как некий зловещий символ, в прекраснейших садах мира, на Корфу и Борромео, который называется «цветком страсти». Считается, что он был найден среди орудий пытки на Голгофе. Его треугольный след действительно имеет форму креста; его черные тычинки похожи на молотки; пятна на широко раскрытой чашечке наводят на мысль о гвоздях; а желтоватые края его темно-синих лепестков напоминают терновый венец. Этот трагический цветок играл траурную ноту в этом концерте, полном томности и умирающей роскоши. Вслед за цветами любви и радости цветок страсти также захотел говорить со мной и сказал: «Мои счастливые сестры могут умереть с улыбкой, а я, самый выносливый, переживу их, и я плачу молча над скорбью мира. В этот час радость и красота покинули землю. Единый Бог, который владычествует еще, – это тот, кто принял смерть на кресте. Нужно уметь страдать и умирать, чтобы вновь обрести Небеса».

Едва зашло солнце, как все погрузилось во тьму. Серое покрывало сразу простерлось над виллой д’Эсте и ее окрестностями. Громадные черные конусы кипарисов приняли сумрачный вид и теперь казались лишь гигантскими фантомами, стражами погребального поля. Похоронный сумрак простерся над водоемами и статуями. Наверху лестницы феерическая вилла приняла вид мавзолея, венчающего заброшенное кладбище.

Я поторопился покинуть обворожительный сад, который в этот час утратил всю свою магию, и поспешно вернулся в Тиволи. Там я хотел последний раз взглянуть на каскад и услышать то, что говорит ночью Teverone . Это имя римский народ дал в древности Анио.

Пройдя по мосту через горный поток над водопадом, я спустился по спиральной тропе в бездну до грота Нептуна. Сгустился вечер. Умирающий свет дня едва освещал стены пещеры, пересеченной ручьями на склонах горы. Водопад страшно ревел во мраке. Можно было поверить, что находишься в одной из тех бездн Дантова ада, где бушуют демоны. Поскольку я искал уголок, чтобы присесть во впадине скалы, летучие мыши вылетели оттуда, напугав меня. Не знаю, отчего суровый скалистый ноктюрн навел меня на мысль о стихах «О человеческой душе» императора Адриана, первого строителя виллы, который некогда жил в этих местах и владел всей горой Тиволи, как бы неким святилищем своих воспоминаний и своей славы. Никогда лучше не были описаны беспокойные странствия души после смерти, чем в этих загадочных строках: Animula vagula, blandula… Они словно бороздят сумерки тайным и прерывистым полетом, как крылатый зверек из сумерек.

Вилла д’Эсте. Овальный фонтан

Маленькая душа, странствующая и ласкающая, гостья и подруга сердца, – пламя или маленькая искра, погребенная во мраке – дымном ада, увы! Меня несет – словно суетный образ, сказка тени – или плачущая вдова – ее тело, словно умерший муж. Я осуждена на страдание рождаться – ни живой, ни мертвой – подобно летучей мыши – после конца божественного дня – я влачусь, ночная и тоскующая – пока не возродится Люцифер (Утренняя звезда), donec resurget Lucicfer .

Охваченный шумом вод, желавших вовлечь меня в свое падение, я повторял эти меланхолические стихи и думал: о обманчивая история, о вечная неуверенность философий и религий! Император Адриан был большим эрудитом и одним из умнейших людей эпохи. Он проехал всю свою Империю как художник и мыслитель. Он изучал Дельфы, Афины, Элевсин, Мемфис и Фивы. Он проводил раскопки в Греции, Африке, Испании и Галлии. Повсюду он повелевал возводить гигантские памятники, бросающие вызов векам. Он построил для себя самую большую из гробниц, которая существует и по сей день и из которой был создан замок св. Ангела. Но когда на берегу иной реки он размышлял о своей посмертной участи, эта сумрачная элегия вместила все, что он сумел открыть или предположить о судьбе бедной души императора, гонимой ветрами Тартара. Он видел, как ее несет вихрь в образе летучей мыши!

Я вышел из грота, чтобы избежать этих загробных образов, этих грустных мыслей.

Через час я стоял над обрывом, на маленькой террасе древнего храма Сивиллы. Ночь смешала все в черной массе, но восходящая луна озаряла, словно фонарь над бездной, элегантную полукруглую колоннаду храма Весты. В глубине величественный и грозный голос Анио пел, смягченный расстоянием.

Тогда ко мне пришло другое воспоминание. Столетием раньше здесь проходил Шатобриан со своей уже почти умирающей подругой мадам де Бомон. Когда их коляска остановилась на мосту, знаменитый писатель предложил хрупкой больной дойти до каскада и спуститься в грот Нептуна. Она сделала усилие, чтобы подняться, но, чувствуя себя слишком слабой, чтобы идти, откинулась на спинку сиденья и сказала: «Пусть несутся потоки!»

О, какая печальная мысль скрыта в этом восклицании женщины о непрекращающемся счастье в беге времени, истинный крик души, которая искала мира в другом сердце, но не обрела ни земного, ни небесного отечества. А обрел ли сам Шатобриан от этого пейзажа и от этого эпизода более живую веру, более утешительную твердость? Вот что он позже сказал об этом: «Потоки, которые вы ощущаете в этой глубокой ночи, исчезнете ли вы быстрее, чем дни человеческие, или вы можете нам сказать, чтоў есть человек, вы, которые видели столько ушедших поколений?»

Так через две тысячи лет христианства человек знал не больше, чем прежде, о судьбе души и о ее посмертном бытии. Напротив, скорее можно сказать, что он отступил из полумрака сомнения во тьму отрицания. И все же были храмы, пророки, ясновидящие и сивиллы. Что сказали бы они сегодня?

Таковы были мои мысли в конце дня, проведенного на вилле д’Эсте. На следующий день, прощаясь с Римом, с его фонтанами и с Италией, я не переставал думать о словах нежной и несчастной возлюбленной своему знаменитому другу, когда она умирала и покидала этот мир. И по сей день, когда я воскрешаю в памяти Тиволи, мне кажется, что над монотонным шумом воды, в гармоничной пропасти витают роковые слова мадам де Бомон, относящиеся ко всем человеческим делам: «Пусть несутся потоки!»

Много времени спустя я видел такой сон. Снова я оказался один в храме Сивиллы. Как и тогда, меня окружали темные массы, а поток вечно шумел в бездне своим торжественным голосом. Но над землей сверкали величественные иероглифы небосвода.

Тогда я увидел, как из бездонных глубин приближается растущая звезда. То была пятиконечная звезда, позади которой был сияющий хвост, как у кометы. Ее раскаленное ядро пылало и жгло, испуская пять золотых лучей в бесконечность пространства. Как будто то были пять горящих взглядов, способных пронзить все бездны и проникнуть во все тайны.

Была ли то Звезда волхвов, Звезда небесных воплощений, Звезда божественных возрождений?

Не знаю. Но внезапно звезда остановилась. Она сияла, как солнце. Ее пять лучей собрались и сконцентрировались на храме Сивиллы.

Я обернулся. Храм стал прозрачным, словно алебастровая лампа. Колонны полукруглого перистиля блестели. Святилище открылось, и я увидел группу удивительной красоты. Вокруг алтаря, откуда поднималось светлое и прямое пламя, явились в одушевленных и значительных позах три пары, похожие на жрецов и жриц этого святого места нового культа.

Позади алтаря и возвышаясь над двумя остальными парами, стояла в своем «огненном платье» божественная Беатриче, а возле нее, немного ниже, находился ее бессмертный певец. С поднятой головой она смотрела на Звезду волхвов со страстным жаром. Ее поэт созерцал отблеск звезды в глазах своей Возлюбленной, и оба как бы соединялись в своем поклонении, чтобы испить из нее больше света.

Лестница виллы д’Эсте

Справа на ступени алтаря сидел, благородный, как паж, и прекрасный, как возлюбленный в первом порыве страсти, божественный Санти. Возле него я увидел стоящую римскую даму, одетую, как весталка, покрывалом, позволявшим видеть ее восхитительные очертания. То была его Неизвестная. Она также смотрела на Звезду в глубоком удивлении. Рафаэль, державший даму за руку, казалось, молил ее присесть рядом с ним. Но она отвечала ему своей позой: «О, дай мне еще посмотреть на Звезду!»

С другой стороны алтаря, на той же ступени лестницы, я увидел третью пару, расположенную симметрично второй. То были Льето и его Джеромина. Но, в противоположность той паре, мужчина стоял, а женщина сидела. Корреджо находился в той же задумчивой позе, что и на автопортрете при входе в Пармский собор. Одетый в длинную накидку, похожую одновременно на рабочую одежду художника и на плащ Посвященного, он был погружен в глубокое размышление. Его ладони были молитвенно сложены, но в то же время он как бы прикрывал маленький огонек, мерцавший меж ними. Этот свет напоминал по форме пятиконечную звезду и отбрасывал слабый отблеск по углам храма. Его жена, сидевшая подле, была как две капли воды похожа на Мадонну делла Скала , написанную художником. Жестом, исполненным невыразимой нежности, она с любовью держит руки возле щеки прекрасного ребенка, чьи улыбающиеся глаза несут отблеск двух звезд.

Я растворился в созерцании этого зрелища и пытался догадаться о смысле его, когда был выведен из своего экстаза мрачными бликами. Они явились извне и заполняли внутренние помещения маленького святилища, напоминая пятна крови. Я вышел из храма Весты и, остановившись под его перистилем, огляделся.

Здесь иное зрелище открылось моим очам.

Красные вспышки поднимались из бездны Анио, оттуда исходили также глухие раскаты и странные шумы. Они были похожи на те раскаты грома, которые предшествуют извержению вулкана. Насмешки, проклятия, угрозы смешивались со звуками дикой радости и криками ужаса. Быть может, это ад, ревнивый к тем небесным радостям, что принесла на землю новая звезда, сокрушил свои барьеры? Не поднялся ли подземный огонь из его огненных озер по извилистым дорогам земной коры, до трещины водопада? Быть может, то демоны из бездны справляли свою оргию там, внизу, в гроте Нептуна и в пещере сирен ?

И вот на краю этой бездны, на террасе древнего храма Сивиллы, я увидел четвертую пару. Я сразу узнал их, ибо они были мне не менее знакомы, нежели три другие. То были Микеланджело и Виттория Колонна. В их живой беседе эти две стоящие фигуры были забрызганы красными отблесками, исходившими из бездны. Несмотря на свой черный камзол и скорбь на лице, знатный флорентинец, со своим вулканическим лицом, вооруженный резцом и молотом, больше не был похож на беспокойное дитя титанов или на смущенного пророка Иеговы. Одетая в белое, подобно античной Музе, с обнаженным плечом, развевающимися волосами и увенчанная лаврами, Виттория больше не была строгой матроной, как в дни своей зрелости. Она вновь обрела свет и утонченность своей юности, свой орлиный профиль, свой огненный взгляд. Песнь сирен и резкие крики доносились из бездны, и несчастный влюбленный, раздраженный и испуганный этими призывами, казалось, без слов говорил своей Музе: «Отдай мне свою любовь, и я смогу укротить этих чудовищ!» Но она, как никогда прекрасная и возвышенная, указала ему на сияющую звезду и сказала: «Поднимись туда, там ты меня найдешь!» Он сделал резкое движение, чтобы обнять ее, но внезапно прекрасная Муза, с телом живым и трепещущим, исчезла в свете. И удрученная душа великого человека рассеялась, как дым.

Это зрелище охватило меня тревогой, словно моя собственная душа растворилась во мраке. Но у меня не было времени сожалеть об этих великих тенях. Ибо едва я поднял вновь взгляд в глубину небес, в том углу террасы, где они мне явились, я увидел на их месте последнюю пару. То были Леонардо и его Мона Лиза. При виде их я ощутил внезапную радость, столь острую, что она походила на скорбь. Я обнаружил этих таинственных и великих влюбленных в час расставания, и моим желанием, во сто крат увеличенным первым утолением, было проникнуть в сокровеннейшие глубины их мыслей и чувств.

Великий маг Науки и Искусства находился на краю бездны, во всей красе вновь обретенной юности, в зените своей львиной силы. Его рука держала раскрытый циркуль, который он приставил к изображению земного шара, лежащему на земле справа от него. Но его поднятую голову притягивала сияющая звезда, которая приблизилась и сияла перед нами во всю свою силу. Раскаленный свет кипел в ее центре с такой интенсивностью, что охватывал языками пламени пять ее золотых лучей. Мои глаза не могли вынести ее ослепительного света, но Леонардо смотрел на звезду Волхвов, как орел взирает на солнце. Слева он него находилась возлюбленная им великая Чародейка, она стояла возле художника со склоненной к плечу головой, со скрещенными руками. Она также смотрела на сияющую звезду. Вдруг Леонардо направил на звезду свой циркуль, как бы желая ее измерить. Тогда Лиза обхватила руками плечо художника, чтобы обнять его крепче. Я подумал про себя: «Они на вершине счастья… Я проникну в глубины их тайны…»