Прощальная весна
Шрифт:
– Откуда такие сведения, Финик?
Финик выдает печальный аккорд, дожидается, пока отзвучит, и заявляет:
– Это вроде бы само собой разумеется. Свечку я над ними не держал… Следи за ходом моей мысли. Завьялов мог узнать про шалости своей второй половинки и Леху предать лютой смерти. Само собой, барские ручки марать кровью не стал, нанял – как нынче модно – киллера. Заказуху замаскировали под грабеж: будто бы в потемках, когда законопослушные граждане сидят по своим железобетонным или кирпичным норкам, гадские отморозки напали на одинокого прохожего, угрохали, лавандосы из карманов повытаскивали…
Только вряд ли Завьялова за попку возьмут. Слишком высоко сидит. Во-он она, где-то там, среди «звезд» нашей местной элиты гузка его маячит. Не дотянешься. Ручки коротковаты. А дотянешься, так не ухватишь. По-моему, Королек, дело гиблое… Кстати, красотку эту, жену Завьялова, наш баловник трахал еще со школы.
– Господи, а эта информация откуда? Неужто Алешка проболтался?
– Не-а. Леха, мир праху его, о своей личной жизни даже не заикался. Он был вещью в себе – если ты понимаешь, о чем я. А слухами земля полнится, надо только ушки иметь.
– Давай вернемся к двадцать третьему марта.
– Охотно, – соглашается Финик.
– Итак, в тот вечер Алеша был у тебя. Он собирался здесь переночевать, а утречком отправиться на работу. Но внезапно передумал и помчался к Кате. Верно?
– Ну. Она звякнула ему на сотовый. Леха тотчас собрался и усвистал.
– А почему ты решил, что звонила Катя?
– Ты провоцируешь меня на банальность. Так получай, фашист, гранату от советского солдата! Леха кричал в трубку: «Катенок! Катенок!..» Это тебя не убеждает?
– Другой бы на моем месте возразил так: Алеша мог общаться по мобиле с некой феминой, называя ее котенком. Но ты прав. Я разговаривал с Катей. Она подтвердила, что в это время звонила Алеше и назначила ему встречу.
– Что и требовалось доказать, – Финик, как вещий Боян, проводит лапой по струнам, и они звенят разноголосо и тревожно.
– Как раз в тот вечер Алеша сказал Кате, что (по ее словам) у него скоро появятся деньжонки, и немалые. Тебе он нечто подобное не говорил?
– Погоди-ка, – чешет волосатую репу Финик. – А ведь действительно он что-то этакое произносил. Когда, не помню, у меня вообще память хреновая, особенно на даты и цитаты.
– Он объяснил, как добудет это бабло?
– Н-нет. Точно нет. Такие вещи не забываются. К тому же, повторяю для непонятливых, Леха вроде был парень открытый, но – если не хотел о чем-то трепаться – клещами не вытянешь.
– А ты не поинтересовался, откуда у него вдруг появятся деньжонки?
– Я не любопытен. Ко мне на огонек разные человечки забредают, вроде тебя. Сам не пойму, чего их сюда тянет? Как пчелы на мед. И интеллектуалы, и бывшие зеки. И тишайшие обыватели, и бедовые экстремисты. Если кому-то нужна крыша над головой – остаются ночевать. Не квартира, а постоялый двор для неприкаянных сердец. Каждого накормлю, напою, спать уложу. Но в душу никому не лезу. Табу. Если же кто-то сам выворачивается наизнанку, стараюсь поскорее забыть, иначе башка взорвется нафиг. Слава богу, память куриная. Я и вчерашние-то события выкидываю из мозгов, очищаю мозжечок от разного дерьма. А уж то, что случилось… погоди… дней десять назад, аж двадцать третьего марта…
Автор
23 марта 2010 года.
Выбравшись из трехэтажного жилища Финика, в котором горят едва ли не все окна, Алеша в темноте добирается до магистрали, соединяющей центр города и аэропорт. Она едва освещена и кажется бесконечной черной рекой. На ее противоположной стороне неровной полосой чернеет лес, и в вышине, над вершинами неразличимых деревьев ярко сияет месяц. Время от времени мимо Алеши, полыхая огнями, с гулом проносятся многотонные фуры.
С трудом поймав попутку, он летит на центральную улочку имени Бонч-Бруевича.
Здесь как всегда людно. Тусуется молодежь. Едва он подходит к парной металлической скульптурке (замершие в беззвучном танце барышня и гусар), как возле него, смутно светясь белой курточкой, появляется Катя.
– Я вырвалась буквально на минутку… Родной мой!
Они долго целуются, точно каждый вдыхает в себя другого.
– Вот и разговелись! – счастливо хохочет Алеша. – Сколько ж лет мы не целовались, Катенок?
– Не будем вспоминать, не надо, – просит она, прикасаясь пальцем к его рту.
– Ну, надумала? – жадно спрашивает он. – Слушай, Катенок! Мы будем жить за тысячи километров отсюда. Среди людей, которые о нас слыхом не слыхали. Мы покончим со своим дурацким прошлым! Сожжем его и развеем прах по ветру! И Завьялов тебя не найдет, клянусь! Я железно договорился с одним большим-пребольшим человеком. Предлагает место пресс-секретаря. И для тебя там найдется дело, клянусь… Поехали, Катенок! Начнем жизнь с начала, с самого нуля! Завязываю с дерьмовой журналистикой. Надоело быть обслугой: чего изволите? Наелся собственного вранья до рвоты.
– А пресс-секретарь – не обслуга, Алешенька?
– Пусть так. А все же лучше, чем журналюга. На первое время баблосы у нас есть. Свою комнатенку я продал и отныне свободен, как ветер.
– Если я правильно поняла, мы купим квартиру на те деньги, которые ты выручил от продажи своей крохотной комнатенки. Там, куда ты меня зовешь, такое дешевое жилье? – в голосе Кати недоверие и холодная ирония.
– Не волнуйся, Катенок, деньжата будут. На днях я соберу дань с нашего городишки. А потом – новая жизнь с чистого листа!
– Извини, но это звучит как фраза из гангстерского боевика… Мне пора. Мы скоро увидимся и вместе подумаем о твоем предложении.
– Когда?
– Через три дня. Обещаю.
– Ты опять ускользаешь из моих рук! Ты любишь меня, а принадлежишь Завьялову.
– Алешенька, любимый мой, я – кошка, которая гуляет сама по себе. И принадлежу только себе самой.
– Ты стала циничной, Катенок.
– А это – результат «трогательной заботы» окружающих. В том числе и твоей, Алешенька.
– Куда ты сейчас? Домой? К Завьялову?
– А почему такой ироничный тон, Алешенька? – резко и зло спрашивает Катя. – Можно подумать, что я в чем-то виновата перед тобой. Ладно. Давай вспоминать. Когда я – между прочим, по твоему настоятельному желанию – выскребла нашего общего ребеночка, ты вдруг позабыл, что я существую. А у меня после аборта больше не будет детей, Алешенька… Так вот. Когда ты бессовестно и трусливо бросил меня, когда оставил наедине с моим горем – тогда и возник ненавистный тебе Завьялов, внезапно, будто ждал за углом. Предупредительный, джентльмен с головы до ног…