Чтение онлайн

На большой перемене я поднялся на третий этаж и пошел в конец коридора, чтобы выполнить главное из запланированных дел. Я вошел в химкабинет и, как и ожидал, увидел моего покровителя Валеру Ешанова, перворазрядника по плаванию и коллекционера марок. Я ему добываю марки, которые его интересуют, а у него покупаю такие, которые ему не нужны. Мне они чаще всего тоже не нужны, я их потом сбываю второкласснику Женечке Плотицыну. Женечка рад любой марке, еще в коллекционировании мало смыслит, но я его заинтересовал и сделаю настоящим коллекционером. Ешанов сидел за столом рядом со своим другом, довольно симпатичным человеком с потрясающей фамилией — Флейтистов.

— А! Наш юный друг! — сказал Валера. — Здравствуй!

Он пожал мне руку и протянул ее Флейтистову, чтобы и тот пожал. Вот как себя ведут симпатичные люди! В позапрошлом году я обменивался марками с другим девятиклассником — он уже школу окончил, — тот был совсем не то: за руку не здоровался и называл меня не «мой юный друг», а «гвоздик». Никакой радости с ним не было. Когда ни придешь для обмена, он торопится: «Ну, показывай!» Ничего он в человеческих отношениях не понимал. Однажды, когда он был дежурным по школе, он мне сделал замечание, чтобы я не орал в коридоре. После этого случая я уже с ним марками не обменивался — никакого смысла не было. Но Валера совсем другой. Он даже поинтересовался, как я лето провел. А как же иначе? Ведь мои родители раскланиваются с его родителями, мама однажды в хлебном магазине поговорила о чем-то с его мамой.

— Валера, — сказал я, — у меня для тебя сюрприз! Я тебе сейчас больше ничего не скажу, но ты имей в виду.

— У меня для тебя тоже кое-что есть, — сказал Валера, — останешься доволен. Встречаемся, как и в прошлом году, по средам в шесть.

Теперь мне нужно было об одном деле поговорить. Валерин одноклассник Криницкий (он как раз в это время вошел в химкабинет и достал из портфеля завтрак) решил у меня Женечку Плотицына отбить, под видом защиты, конечно. Он напирает на то, что я Женечку обманываю, а вот он не будет. На редкость бессовестный человек! Я нуждался в Валериной защите. Но тут надо было разговор вести дипломатично: а вдруг Валера с Криницким в дружбе? А если не в дружбе, то мало ли что еще может быть: может, их родители раскланиваются.

Мне вспомнилась телепередача «В мире животных», и я понял, как надо вести дипломатичный разговор.

— Вот, Валера, — сказал я, — одна вещь меня интересует. Как ты думаешь, кто кому накидает — гималайский медведь бурому или бурый гималайскому?

Валера переглянулся со своим другом — кажется, я не совсем удачно спросил.

— Медведи бывают разные, — сказал Валера. — Вот, допустим, гималайский здоровяк встречает бурого хиляка, так тут и раздумывать нечего.

— Я понимаю, Валера, — сказал я, — что не совсем удачно спросил. Ну, а как ты думаешь, вот, допустим, встречаются бурый здоровяк со здоровяком гималайским!

— Гималайский ему в первом раунде накидает, — сказал Валера, — тут все ясно…

— Вот и я так считаю, — сказал я. — Ну, а представь себе, бегемот и носорог поссорились — кто кому?

— Носорог бегемоту, — сказал Валера. — Носорог вооружен лучше.

— Вот и я так считаю, — сказал я. — А лев, допустим, и тигр? Ведь правда лев накидает, если он, конечно, не хиляк?

Валера согласился со мной. Тогда я стал подводить поближе.

— Ну, а если бы пловцу первого разряда пришлось с боксером третьего разряда, как ты считаешь?

— Быстроглазый, — сказал Валера, — не втравляй меня в драку с Котовым. Ты что, не понимаешь? В нем восемьдесят килограммов весу. Я бы с удовольствием, но честно тебе говорю: не справлюсь.

— Да что ты, Валера! — сказал я. — Это я просто так, разве я не понимаю? У меня другое дело. Представь, есть люди, которые охмуряют малышей: сбывают им втридорога чепуховые марки, да еще кое-кого стращают и не подпускают к этому малышу.

Валера с Флейтистовым нахмурились. Я понял: они возмущены.

— Интересно было бы узнать, — сказал Валера, — имя этого человека.

— Ха! — сказал я. — Вон он хлеб с колбаской ест.

— Мы ему на первый раз сделаем внушение, — сказал Валера.

Он пальцем подозвал к себе Криницкого и для начала заметил ему, что тот не по-товарищески себя ведет: ест хлеб с колбасой, а не подумает о том, что, может быть, другие тоже проголодались. Криницкий отломил от своего бутерброда Валере и Флейтистову; они его поблагодарили, и тут уж Валера приступил к делу.

— Этот юноша, — сказал он и показал на меня глазами, — находится под покровительством очень достойных людей. Нам не нравится, когда его обижают. Для нас это непереносимо.

Валера очень педагогично себя вел: он нажимал пальцем, как на кнопку звонка, на пуговицу пиджака Криницкого, Флейтистов сдувал и стряхивал крошки с этого пиджака. В конце разговора Криницкий сказал, что не знал о том, что мне покровительствуют достойные люди. На редкость он оказался малоуважаемым человеком.

— Спасибо, Валера, — сказал я.

— О, пожалуйста!

Дело было сделано. И не как-нибудь, а дипломатично. Я шел по коридору и радовался своей удаче: никаких признаков интеллектуального спада уже не было и в помине.

Я спустился на первый этаж. Здесь во 2-м «Б» учится Женечка Плотицын, совсем еще несмышленый человек: он не понимает, что не я должен его проведывать, а он меня.

Женечка бросился мне навстречу, я пожал ему руку и сказал:

— Здравствуй, юноша!

— Меня уже обижали! — сообщил Женечка, как только мы покончили с рукопожатием. — Вон тот, который борется, вон тот у стены и еще один — он в столовую ушел.

Я отпустил леща тому, который боролся, и тому, который у стены стоял. Первый убежал плакать в класс, а второй так и остался у стены — смотрел на меня исподлобья, как на собаку, которая того и гляди укусит.

— Ты мне скоро списки составлять будешь, — сказал я Женечке.

Его всему учить надо. Но мне не трудно. Года через два я подберу ему какого-нибудь второклашку, чтоб Женечка ему ненужные марки сбывал. Женечка мне нравится: он хоть и несмышленыш, а в человеческих отношениях неплохо разбирается. Когда мы по четвергам встречаемся с ним в сквере, он садится на скамейку рядышком, прижимается ко мне, заглядывает в глаза и доверяется во всем — ну просто родной человек! Я ни разу его не надул. У меня даже появляется желание подарить ему несколько марок: я беспомощным становлюсь, когда ко мне вот так, по-родственному, прижимаются. Папа говорит, что из всех моих инстинктов самый сильный — инстинкт родства. Однажды ко мне на перемене прижался наш пакостник Зякин — он это делает ради смеха. Можете себе представить, у меня к этому типу теплое чувство появилось. Я Зякина тут же прогнал: он таких чувств не заслуживает. Женечка — другое дело. Я только стараюсь держать себя в руках: если филателисты начнут раздаривать марки, то коллекционированию конец. О порядке в мире я никогда не забываю.

— У меня для тебя куча марок, — сказал я Женечке. — В четверг в шесть начнем наши встречи.

Я попрощался с ним за руку и пошел к себе на второй этаж. На лестнице Женечка меня догнал и сообщил, что тот, который ходил в столовую, уже вернулся и успел Женечке ножку подставить.

— Юноша! — сказал я ему на это. — Ты начинай соображать. Посмотри на этот коридор: вон человеку ножку подставили, а вон бедной девочке не дают пройти. Ты соображай! Неужели подножка — это такое событие, из-за которого стоит беспокоить занятого человека? Дай ему под ребро, и больше он тебе подножек ставить не будет.