Чтение онлайн

— Хороший? — спрашивает девочка.

— Хороший, — говорю. — Клади в корзину.

Очень она обрадовалась. Еще бы — сама гриб нашла. Слышу, уже даже поет за березами. Идет и весело приговаривает:

Скачет оно на одной ножке, рада, что сочинила.

После этого у нее и пошло. Раньше ничего не видела, а тут открылось ей, стала находить один гриб за другим…

С грибами всегда так: ходишь, ходишь — ничего не находишь. А только один гриб нашел — тут тебе они и начнут попадаться.

Приободрилась Валенька. Про ягоду забыла. Ходит и в корзину мою заглядывает, смотрит, сколько грибов там — хочется ей меня обогнать. И домой не просится, и комары ее не кусают. Тишина такая кругом. Солнышко.

Совсем, гляжу, осмелела. Наклоняется за земляничинкой, размахивает корзинкой и задорно так с вызовом поет:

Поет-поет, а оглядывается. Ведь медведи и вправду людей задирают.

Всю зиму он так по этой тропе и ходил, от дому до кирпичных красных ворот. Точнее было бы сказать, что его водили, потому что сзади шла нянька.

Я уж думал, что это его наказывают…

Помню, как я удивился, в самый первый раз встретив его на улице, — зима в тот год была довольно суровой. Я едва успел сойти с поезда, только- только приехал. Я уже не шел, а бежал, спрятав нос в воротник старой собачьей дохи. От холода у меня даже коленки сводило. Тут-то я и заметил его у себя на тропе, под ногами. И тотчас уступил ему дорогу.

Маленький, краснолицый, похожий на бодливого бычка, он сердито прошел мимо меня. Прошел так, что даже брови сдвинул.

Нос у него был пуговкой.

На другой же день я спросил у няньки — она стояла на крыльце и, как видно, очень мерзла, — спросил, что происходит, за что его держат на улице? Оказывается, так и надо, нужно, чтобы он так вот ходил… Дома он часто болеет. И вот его отправили из Москвы сюда, в эту деревню.

Каждый день я теперь сталкивался с ним на нашей тропе.

В самую лютую стужу, когда мы сидели по домам, не смея даже высунуться за дверь, он по протоптанной, узкой, утонувшей в снегу тропинке, большелобый, толстенький, подвязанный красным кушачком, закутанный в стеганую поддевку, расхаживал преспокойно со своей лопаточкой.

Кажется, на морозе положено было его держать часов десять.

Он так привык быть на холоде, что дома, в комнате, он жить уже не мог. Как только с ним приходили в дом и он оказывался в тепле — он начинал плакать. Оттаивал и начинал плакать.

Так что на морозе надо было держать его круглые сутки.

Один раз я выезжал в Москву рано и встал еще до света — и думал, что его ещё нет, но, когда я вышел на крыльцо, его уже выводили.

Так он всю зиму и прожил на улице… Забрать домой его было почти невозможно.

Он уже красный был весь. Весь, как стручок перца, красный…

Всегда ходил по одной и той же тропинке и всегда держал в руках эту свою лопаточку. Обморозившаяся нянька все чаще убегала греться.

Посмеиваясь, мы говорили, что по утрам, когда встает, еще, чего доброго, его усаживают в ведро со льдом.

Пришла весна, и нашего парня от нас увезли, и скоро мы даже забыли о нем. Но как же мы были удивлены, когда на другой год вместо этого толстощекого здоровяка привезли другого ребенка — бледную, хилую девочку.

Она шла по той же тропинке в сопровождении той же няни.

Все вокруг завалил снег. И на деревьях, и на крышах — всюду его было много, всюду было бело… А тут еще ночью свежего подсыпало.

Я возвращался из Москвы. Мы шли вдвоем, заново проминая тропинку. День был свежий, тихий, морозный. Солнышко хоть и светило, но было слабое и тусклое. Всегда в эти минуты не знаешь, то ли оно есть, то ли его нет. И тишина была неслыханной, огромной, какой она вот единственно в такой мороз и бывает.

Мне показалось, что с одной сосны вроде бы сыплется… Что там ни говори, но странно при такой тишине… Двести сосен вокруг, и нигде ничего не сыплется, а с этой вдруг сыплется. Мы поглядели, поглядели, но так ничего и не увидели.

Немного прошли еще и свернули к дому. Спутник мой, смотрю, — он шел впереди — что-то мне показывает… У калитки, сразу за воротами, прямо в снегу, белка красная. Хвост черный, а сама рыжая, маленькая…

В ту же секунду она, как только увидела, что мы на нее смотрим, на дереве оказалась. Подскочила… Но не высоко так. Цепляется за кору коготками и оглядывается на нас.

Мы подбежали к ней, проваливаясь в снег, в канаву. Она еще повыше поднялась. Ненамного. Непуганые белки!.. Охватила сосну лапками и висит. Вниз на нас смотрит. Потом уж, когда палкой стучать стали, она взлетела вверх.

Мы ее начали гонять, а она знай прыгает по соснам, с одной ветки на другую… Тишина вокруг, безмолвие, ни один сучок не шевельнется, и одна только эта, среди белого снега и зеленого леса, кувыркающаяся в засыпанных снегом ветвях белка… И что странно — все вблизи двора держится… Кружит… Дошла до угла забора и обратно во двор.

Тут мальчишки как раз шли по дороге, из школы возвращались. Мы их позвали.

— Ребята, хотите белку поглядеть?..

Им, конечно, интересно! А они — отмахнулись: подумаешь, мол, что мы не видели… Она тут живет, на башне… Их там много.

Да, во дворе у нас водонапорная башня, кирпичная. Прямо в соснах, в самой густоте, в зелени краснеет; даже чуть выше этих сосен. Мы когда подошли ближе и взглянули вверх — там, на стене башни, под крышей, под карнизом, этих рыжих белок как муравьев…

Мы вернулись на тропу, те равнодушные мальчишки ушли, и белки нашей тоже не было… Она, видно, скрыто добралась до своего гнезда, под крышу башни.

И тут только мы вспомнили и удивились, что белка такая неправильная. Красная. Теперь мы даже удивились тому, что мы не сразу обратили внимание на это.

В самом деле, почему же не серебристая, не серенькая, почему она не вылиняла?.. Ведь пора бы! Давно уже середина зимы. Выходит, что даже на зиму белки, живущие в этой кирпичной красной башне, — в отличие от тех, что живут в лесах, — остаются красными…