Чтение онлайн

"Да, - подумал я, - досадил ей мужик крепко, прямо в душу плюнул. Хотя, если честно, то он прав. Эти кульбиты мне в новизну и по вкусу пришлись, а от еженощных таких схваток вряд ли получишь много удовольствия. Но говорить этого, безусловно, не стоило, и тот парень ляпнул лишнее. Интересно, как же она его убила?"

И, словно угадав мой немой вопрос, женщина пояснила: "Когда шла к нему в мастерскую, ещё не знала, убью или нет, но с собой захватила кое-что из операционного инструмента с работы. Когда прозвучало оскорбление, отбросила все сомнения и исполнила задуманное. Предложила в последний раз лечь в постель. Отказался: "Не хочу предавать чувство к невесте!" Тогда попросила: "Ну хоть поцелуй меня на прощание, не такая уж я бесчувственная, как ты считаешь". На это он решился, подошел, положил руки на плечи, а целовался он всегда неумело, робко, даже глаза от стеснения прикрывал, как девушка. К моему изумлению Нина, не выдержав, внезапно всхлипнула, но, взяв себя в руки, продолжила: "Тут я его и резанула по сонной артерии. Шума боялась, а он только пискнул как мышонок и побежал в ванную, открыл кран и холодной водой стал поливать рану, быстро слабея. Я его наклонила над ванной, и кровь туда стекала, пока он не забился в агонии. Я привыкла к такому в операционной, но тут не выдержала, перевалила его через край ванны и вышла, оставив тело истекать кровью. Затем минут через десять заставила себя зайти в ванную. Все было кончено. Раздела и приступила к работе. Хлопот с ним было мало - тщедушный был мужик. Оставлять его в мастерской было нельзя: мог ведь заранее кому-нибудь проговориться о свидании со мной. А так, пропал человек - и все. Пока хватятся, пока искать начнут-следов не останется".

Нина опять замолчала, вылила остатки спирта в свою стопку, но после некоторого раздумья придвинула её ко мне: "Выпей лучше ты, я и так справлюсь с моими трудностями: с двадцати лет живу одна в большом городе. Всего добилась сама. Я сильная. Даже вот за эту квартиру, где мы сейчас сидим с тобой, я заплатила такой ценой, которую платить никому не посоветую. Старые, толстые, потливые мужики за малейшее продвижение к простому человеческому жилью меня затаскивали к себе в постель либо пользовались моим телом прямо на столах своих служебных кабинетов. А Вадим упрекнул, что я механическая кукла. Да, я и действительно стала такой, привыкнув ложиться под мужиков лишь когда мне от них что-нибудь нужно. Но не должен, не должен был Вадик мне об этом говорить. Я, может быть, о себе ещё хуже думаю, так пусть бы сказал кто-нибудь другой, но не он. Именно с ним я хоть что-то чувствовала, не любовь, конечно, а привязанность была, жалость была. Он - единственный, кто давал мне испытать что-то, отдаленно похожее на нормальные человеческие отношения, и он - единственный, кто не должен был мне сказать такое", В её голосе опять зазвучала ненависть. "Да она просто опасна в своей слепой ярости! Мне надо следить за каждым своим словом".

Торопливо схватив придвинутую мне стопку, я залпом осушил её, стараясь не выдыхать воздух, чтобы не обжечь горло. Эта последняя доза окончательно доконала меня. Все поплыло перед глазами. Я уже совсем смутно воспринимал её само истязающий рассказ о том, как, избавляясь от улик, привычная к занятиям в "анатомичке", она отделила голову и ноги. Найдя в студии много пленки и дерматиновую сумку, завернула отдельные части тела и, отъехав на автобусе три остановки, незаметно выбросила их в мусорный контейнер. Вернувшись в студию, упаковала туловище в большой чемодан, неизвестно для чего хранимый в мастерской, и, замыв следы крови, стерев, где возможно, отпечатки своих пальцев, с трудом вынесла свой страшный груз из дома. Добравшись до метро, сначала хотела оставить чемодан и незаметно выйти из вагона. Но это было опасно: могли заметить. И тут подсел я, и она придумала новый план, в котором главная роль отводилась мне. Так я и оказался у неё в доме.

Мне было уже все равно: от бессонной ночи и спиртного я здорово опьянел. Хотелось скорее лечь в постель и уснуть.

"Э да ты совсем размяк, пойдем, ты мне нужен утром крепким и сильным". Я послушно полез под одеяло и с равнодушием воспринимал то, как женщина поудобнее прикладывается ко мне сбоку. Ее руки осторожно провели по моим волосам: "Да не волнуйся ты так, дурачок. Вот увидишь, все будет хорошо. А пока мы с тобою сегодня вдвоем - надо этим воспользоваться. Не так ли?" И её руки начали умело ласкать мое тело.

Первым побуждением было возмутиться и оттолкнуть эту страшную в своей эгоистической гордыни женщину, но нервное перенапряжение, опасение вызвать гнев моей непредсказуемой партнерши окончательно сломили мою волю. Да и умело возбуждающие плоть нежные прикосновения принудили покориться. Когда очередное сближение бурно завершилось, я в изнеможении откинулся на подушку и, погружаясь в спасительное, отгораживающее меня от страшной действительности забытье, успел с горечью осознать: "Я такой же, как эта дрянь, сумевшая после преступления заставить себя хладнокровно пить, есть, танцевать и заниматься плотскими утехами". Эта мысль странным образом успокоила меня, заставив понять, что я утром сделаю все необходимое для спасения себя и этой женщины. Она разбудила меня в 6 часов утра и, несмотря на столь раннее время, уже была одета. С удивлением я почувствовал голод и с аппетитом проглотил вареные яйца, хлеб с маслом и выпил два стакана сладкого чая. Затем Нина посоветовала мне сбрить щетину, которая могла вызвать подозрение у бдительных постовых милиционеров, и предложила воспользоваться её бритвой. Скобля намыленные щеки, я с омерзением думал о предназначении этой бритвы в её ванной комнате. Скорее бы избавиться от хозяйки этого дома и никогда здесь больше не появляться, забыв это нереальное в своей страшной нелепости происшествие. Нестерпимо захотелось чудесным образом перенестись отсюда и оказаться дома с женой и Дашу т ко й.

Но реальность требовала избавиться от чемодана. Женщина в белоснежной кофте и черной юбке, накануне напоминавшая мне одноклассницу, была суеверна и перед выходом заставила меня посидеть на диване под картиной с черной розой, неосторожно протянутой зелеными руками мужчины своей обнаженной партнерше. Помолчав, мы словно по команде поднялись и я, преодолев отвращение и страх, поднял тяжеленную ношу и пошел к выходу. На улице каждый встречный прохожий заставлял учащенно биться мое сердце и сжимать челюсти от страха, словно стенки огромного чемодана были прозрачными.

Но нам повезло. Доехав до вокзала, мы сели в пригородную электричку. Ранним будним утром потоки людей устремились в город, а в противоположном направлении шли почти пустые вагоны, с редкими дремлющими пассажирами. Пока все. шло по плану. Переходя из вагона в вагон, мы нашли то, что нам было нужно: полностью разбитое стекло в тамбуре, сквозь которое вполне мог пролезть даже этот громоздкий чемодан. Но Нина мудро предложила не спешить: "Подожди, надо отъехать подальше. Скоро пойдут безлюдные места. Там найдут не сразу. А лучше дождаться моста и сбросить его в реку". Она была права, но напряженные нервы сигнализировали об опасности: в любую минуту в тамбур могли войти люди, и к тому же кто-нибудь мог обратить внимание на нас, везущих обвязанный веревками старомодный чемодан.

И как только за окном замелькали сосново-березовые перелески, а электропоезд, замедлив ход, начал преодолевать подъем, я, поднатужившись, приподнял чемодан, просунул его в разбитое окно и, превозмогая противодействие холодного воздушного потока, с силой вытолкнул страшный груз вниз под откос. Испуганно схватившись за руки, мы поспешили пройти в вагон. Я хотел выйти на следующей остановке, но хладнокровная спутница остановила меня: "Когда найдут чемодан и начнут всех опрашивать, то наверняка могут вспомнить нас, вышедших рано утром на пустынной платформе. Через четыре остановки будет крупная станция, и в толпе на нас не обратят внимания". Все было правильно, но до чего же хотелось побыстрее покинуть этот проклятый, словно отмеченный невидимой печатью электропоезд.

Но моя спутница опять оказалась права: на крупной узловой станции, протиснувшись сквозь толпу пассажиров, мы пересели во встречный поезд и незамеченные вернулись в город. По дороге оба молчали. Говорить, в сущности, было не о чем. Нина даже сумела задремать. Я же не мог успокоиться: "Вот уж погулял, так погулял! Идиот несчастный. Если сейчас удастся из этой истории благополучно выбраться - ни к одной девке на улице больше не подойду. Буду вечерами дома сидеть' и Дашку воспитывать. Да и ни одна баба не стоит покоя моих домашних". От ужаса потерять все и оказаться в тюрьме замирало сердце. Скорее бы вокзал, а там, расставшись с этой женщиной, быстро исчезнуть, раствориться в многомиллионном городе. Вот только, как от неё поскорее избавиться? Но я зря волновался: моя спутница, как и раньше, все проделала легко и просто. На привокзальной площади она решительно повернулась ко мне: "Ну вот и все. Спасибо, что помог. Мне теперь в эту сторону, а тебе - в другую. Может когда-нибудь и встретимся еще, Мишенька". И пошла прочь, не оглядываясь, Все хорошо, вот только издевательски ироничный тон, каким она произнесла мое вымышленное имя, ой, как мне не понравился! Ну да ладно, пусть теперь попробует разыскать. И я, не испытывая больше судьбу, поспешил в подземный переход, ведущий к метро.

Прошло десять дней. Жена, давно отвыкшая от моих ранних возвращений домой, видя наши вечерние игры с дочкой и пресекая мои настойчивые попытки помыть посуду и сходить в магазин, чувствовала неладное. Но не мог же я на её робкие расспросы отвечать откровенностью. И каждую ночь, словно испрашивая искупления, я стремился к близости с ней. Чувствовала, ох, чувствовала беду жена, но крепилась, молчала. И за это я ей тоже был благодарен!

С каждым днем страх становился все глуше и притуплялось чувство стыда за уступки этой омерзительной бабе. Ну да ладно, вроде бы все кончилось благополучно.

Но в тот вечер казалось бы обычный телефонный звонок заставил сердце забиться рывками и перехватило дыхание. "Это тебя", - жена передала трубку и вопросительно посмотрела на меня.

– Здравствуй, Николай! Или предпочитаешь, чтобы тебя называли Мишкой? Ну что молчишь? Трубка в руке повлажнела от пота: этот голос нельзя было спутать ни с каким другим.

– Николай, слушает, - попытался отозваться я твердо и уверенно, но не удалось, и голос сорвался на писклявый фальцет.

– Да не волнуйся ты так! Найти тебя было легко. Называешься Мишкой, а служебный пропуск в пиджаке держишь. Пока ты чемодан развязывал, я твои карманы проверила. А сослуживцы на работе домашний телефон подсказали. Ну что молчишь?