Чтение онлайн

В то время фрау Лотте была уже немолода, далеко за пятьдесят, однако никто ей не давал ее лет. В браке Шиманов было время, когда фрау Лотте оставила мужа и даже успела выйти замуж за некоего барона, но два года спустя барона бросила и снова вышла замуж за Шимана. В мое время у нее был стабильный друг дома и поклонник — тридцатилетний Эйжен, кажется, брат одной из подруг, которым фрау Лотте всячески командовала. Эйжен был полунемец или онемеченный латыш, хорош собой и любезен, выглядел моложе своих лет. Нигде не работал, по-моему, очаровательный бездельник. Он немного помогал по дому, в том числе садовнику Фрейманису, жившему по соседству. Эйжен обычно сопровождал фрау Лотте в обществе и при посещениях оперы. Самое главное, человек во всех отношениях надежный. Измученный болезнями Шиман был доволен тем, что его жене не приходится ради него отказываться от развлечений. Его занимали другие проблемы, бытовые детали он воспринимал с олимпийским спокойствием. Супруги от всей души любили друг друга. Фрау Лотте восторгалась мужем, трогательно о нем заботилась и, когда он чувствовал себя бодрее, устраивала для него маленькие веселые праздники, в которых и мне посчастливилось участвовать. Подобное устроение жизни вызывало в памяти прежнюю жизнь моей семьи — соединение интеллектуальной активности и радостей жизни.

С фрау Лотте у меня сложились чудесные отношения. Она была очень смешлива, легкомысленна, но ни в коем случае не банальна. Она смеялась над всем и вся, начиная с Гитлера и кончая наместниками фюрера в Риге, над латышскими сливками общества, с которыми была хорошо знакома, так как ее частенько приглашали "в свет", и она иногда эти приглашения принимала. Возвращаясь, фрау Лотте нас развлекала свежими сплетнями из жизни лояльного оккупантам общества — у какой латышской дамы какой немецкий офицер в любовниках, какие драгоценности подарили той или другой оперной примадонне. Лощеные немецкие офицеры, не скупившиеся на подарки из военных трофеев, были завидными любовниками для женщин разных кругов.

Фрау Лотте рассказывала и о том, что не одна латышская семья старается отыскать в церковных книгах немецких предков, дабы доказать свое превосходство над соседями. Хотя советские репрессии смели большую часть ульманисов-ской политической элиты, многие все же спаслись и теперь, сотрудничая с деятелями оккупационных властей, блистали в замкнутом кругу, о котором остальные жители Латвии во время немецкой оккупации почти ничего не знали. Благодаря фрау Лотте мне, прячущейся в глубоком подполье, словно человеку-невидимке было позволено заглянуть за эти кулисы. Однако считаю эти маргиналии скорее материалами Сатирикона, чем исторической информацией. ТПиман терпеть не мог эту легковесную болтовню. Безмозглый (Нгт1о$, он говори;!) расчет и похоть, лицемерие или опасный самообман, не говоря уже об атрофии человечности, — все это недостойно даже иронической усмешки. Чувствовалось, какая горечь, какое разочарование в знакомом ранее обществе вырывались у него в редких, крайне редких извержениях беспощадных слов и суждений.

В остальном жизнь в доме Шимаиов протекала так, как будто оккупационной власти вне его не существовало вовсе. Ее просто-напросто с презрением игнорировали. Ко мне относились, как к обычной желанной гостье. У меня больше не было семьи, но я снова попала в родственную духовную среду.

Сам Пауль Шиман, без сомнения, стал центром моей жизни. К счастью для меня, мы сразу нашли общий язык и даже общее поле деятельности.

Шиман, конечно, прекрасно отдавал себе отчет в своем положении, годах, болезнях и всей ситуации в целом. Знал, что жить ему осталось недолго. Однако он взял на себя еще один труд — обобщение огромного опыта своей жизни, мемуары, которые можно было передать для осмысления следующим поколениям. К сожалению, он был настолько слаб, что с трудом мог час-другой усидеть за письменным столом; для написания большой книги физических сил оказывалось недостаточно. В то же время, как он мне признавался, чужого, равнодушного человека Шиман не потерпел бы в качестве помощника.

Теперь судьба послала ему секретаршу, во всем отвечающую замыслам. Я была рада безмерно, что могу быть полезной. К тому же не уборкой или шитьем и латанием одежды — я гордилась и этим, — а занимаясь соответствующим моей любознательности I! высшей степени увлекательным трудом.

Работали в комнате на втором этаже, служившей Шиману одновременно кабинетом и спальней. По большей части он полулежал на кровати, а я устраивалась у письменного стола. Диктофонов еще не существовало, я записывала рассказанное и затем перебеливала на пишущей машинке. Пользоваться ею я научилась еще у себя дома. Негг ОоЫог говорил медленно, берег силы. Часто текст был настолько продуман, а то и первоначально записан, что я сразу могла печатать на машинке.

Распутывать клубок жизни он начал с самого начала, с детства в Елгаве, потом перешел к веселым и легкомысленным студенческим годам и похождениям молодого журналиста в Ревеле (Таллине). Все это было необыкновенно занимательно. За неполных полтора года, которые я провела у Шиманов, он успел продиктовать мне историю своей жизни примерно до 1919 года.

В нашей работе, конечно, случались перерывы, когда я жила у госпожи Мельниковой. Иногда к Шиманам приезжали в гости родственники, к фрау Лотте — из Баварии; кажется, и члены семьи дяди Шимана Теодора. Этот дядя, известный консервативный историк, обосновался в Германии уже в конце XIX века и, как шутил племянник, постепенно онемечился. Балтийские немцы очень подчеркивали свое отличие от Кегскхг1еи1:.чс1/е — немцев, живущих в самой Германии, я уже в детстве замечала в "наших" даже некоторый оттенок высокомерия, снобизма.

Как только в доме появлялись другие люди, мне нужно было исчезнуть, и я шла через Елгавское шоссе к Мельниковым. Если на несколько часов приходили обычные гости, я оставалась наверху, а Шиман спускался вниз в гостиную или в теплую погоду на веранду.

Я не только записывала рассказ Пауля Шимана — часто наша работа превращалась в диалог двух неравных партнеров. Шимаиу даже нравилось, что я задаю вопросы, желая узнать побольше, или высказываю свои мысли. Он заново сформулировал и подкрепил многие выводы и установки, которые я получила еще дома или до которых дошла сама, читая книги.

Пауль Шиман подчеркивал обычно, что он всего лишь демократ и либерал, не больше и не меньше. Но все годы правления Ульманиса, а также во время обеих оккупаций и до конца жизни он сохранял хорошие отношения с бывшими депутатами парламента от социал-демократов. Дискуссии, различия во взглядах на эго, по-видимому, не влияли. В мое время Шимана время от времени посещали Паулс Кал-пыньш, многолетний спикер Саэйма, глава социал-демократов Латвии, его жена и соратница в политических баталиях Клара Калныня, видный дипломат, бывший министр иностранных дел Феликс Циеленс и другие. Они приходили и с целью привлечь Шимана к каким-то секретным общественным планам, но главным образом для того, чтобы услышать его мнение по тому или иному вопросу. Конечно, я их не видела, потому что тихо сидела на верхнем этаже, но всегда была первой, с кем Шиман делился содержанием только что прошедшей встречи. Особенно отчетливо помню два случая.

К нему в гости пришли малоизвестные мне латышские знакомые. Когда гости ушли, я услышала, как Шиман, сердито ворча и причитая, тяжело поднимается по лестнице. Гости с восторгом говорили о сформированном недавно латышском легионе. Теперь можно будет воевать против Сталина и восстановить свободную Латвию! "Эти люди или идиоты, или околдованы!" — негодовал Шиман. От молодых ребят, идущих в этот самый легион, нельзя требовать, чтобы они сразу разобрались в ситуации. Их уверяют, что это патриотический долг, что они будут сражаться за свою отчизну, и они в это верят. Но в том случае, когда так говорят взрослые люди с политическим опытом, это абсурд, безответственность, даже больше — злодеяние против молодежи своей страны! Они поистине или слепы или не хотят смотреть правде в глаза. "Нельзя изгнать черта с помощью дьявола!" (Мап капп (1еп Теи{е1 пгсЫ тпИ (1етп Вее1геЬи1 аих кгегЬеп — старинная немецкая пословица). Гитлеру не нужна никакая Латвия, а только пушечное мясо. К тому же ясно, что Германия в конце концов будет разбита, так что в этой игре они ставят на каргу, которая заведомо бита. А парням расплачиваться. В этой игре остается единственное — отойти в сторону, сохранив разум и честь. Как это ни трагично, на данных бегах у Латвии нет и не будет своей лошадки.

Во второй раз я видела его опечаленным и кипящим от раздражения, когда к нему явилась небольшая делегация, в том числе несколько бывших депутатов партий, когда-то представленных в Саэйме. Если не ошибаюсь, Феликс Циеленс и Паулс Калниньш в их числе. Я их, конечно, не видела и декларацию Центрального совета Латвии так никогда и не читала, знаю только в пересказе Шимаиа. Потом советские органы госбезопасности меня дважды допрашивали об этой декларации, по, должно быть, поняли, что я действительно толком ничего не знаю.

Проводив гостей, он вернулся в комнату сильно помрачневший. Ничего он не стал подписывать. Очередная утопия, совершенно иллюзорный проект, прекраснодушные мечтания, У/итсН&епкеп, — якобы в этот момент, когда Гитлер ослаблен, можно получить автономию для Латвии, которая являлась бы чем-то вроде увертюры к независимости. "Если мы, уважаемые в Латвии люди, подпишем эту построенную на песке декларацию, мы будем обманывать народ, призывать его к безумным, авантюристическим действиям, неоправданным человеческим жертвам. Сейчас не 1918 год, английский флот не может появиться в Балтийском море. Ситуация совершенно иная. И нам не остается ничего другого, как мужественно признать — положение Латвии в данный момент трагично. Сравнить его можно лишь с патовой ситуацией в шахматах. Для восстановления независимости — безвыходное положение!"