Чтение онлайн

— Эту можно?

— Бери.

Володя засунул книгу за пазуху, взял рогожу, которой укрывал в дороге мешок с картошкой.

— Я пойду? — спросил он почему-то у Вити.

— Я тебя провожу.

Подошла мама.

— Володенька! Спасибо тебе еще раз за помощь. Передай привет тете Шуре. Скажи, как только потеплеет, я опять приду.

— Картошка не померзла тогда?

— Немного прихватило сверху, была сладкая.

— Зато вместо сахара с чаем можно пить.

— Не говори.

Витя с Володей ушли. А я с благодарностью думала о Володе, какой он хороший парень, помог маме привезти картошку.

Через полчаса брат вернулся. Витя сиял:

— Ну и Славка, ну и проныра! Я привел к ним Володю, думал познакомить с хорошим, нужным парнем, а они уже знакомы. Славка со своей матерью ходил в Сенницу, побывали они и в Володиной деревне Канючицы. И так далее.

— А что такое «и так далее»?

— Так говорят: и так далее. Ну и ловкач этот Славка! А мне тогда ни слова не сказал.

На всех заборах расклеен приказ генерального комиссара Вильгельма Кубэ об изъятии у населения предметов из меди, цинка, никеля, олова, а также из латуни, бронзы, мельхиора и красной меди.

Дальше шел длинный перечень вещей домашнего обихода, которые должны быть сданы «с сегодняшнего дня и до конца войны».

Я украдкой сорвала приказ и принесла домой. С приказом в руках я ходила по комнате: открутила никелевые шарики с кроватей и бросила в корзинку. Там же очутился термос, бронзовая статуэтка Мефистофеля в большой шляпе, папин чернильный прибор, моя коллекция старинных монет. Самовар в корзинку не влез, и я поставила его рядом. Когда принялась откручивать дверные ручки, мама не выдержала:

— Что ты делаешь? Больше заняться нечем?

— Не желаю помогать фашистам. — И показала маме приказ.

— Как же теперь двери открывать?

— В сарайчике валяются старые, ржавые.

— А это куда денешь?

— Закопаем на огороде. Лучше в землю, чем фашистам отдать.

— И самовар?

В пузатый блестящий самовар можно было смотреться, как в зеркало. Подойду к самовару, увижу свое перекошенное лицо и сразу вспоминаю комнату смеха в нашем довоенном парке. Там вдоль стен стояли такие же кривые зеркала. И люди смеялись, глядя на свои вытянутые или круглые, как блин, физиономии.

— Дай мне какую-нибудь тряпку. Завернем, и ничего с ним не сделается. Полежит, пока фрицев прогоним.

Мама вздохнула:

— Скорей бы прогнали. — Она вынула из кошелки термос. — Это совсем не обязательно прятать.

— Что ты! Термос нужен Вите. Он его в лес возьмет!

— Мал еще по лесам таскаться.

К Вите часто заходили Элик и Толик. Они садились в углу и тихо разговаривали. Ребята мечтали о том, как их примут в партизанский отряд и они станут бить фашистов. Славку я уже давно не видела. Когда я спросила, где он, Толя ответил, что Славка уехал в деревню к бабушке. Я никогда от него не слышала о бабушке, которая жила в деревне. Потом я увидела его на улице с забинтованной шеей.

— Славка, что с тобой?

— Свинка. Вот здесь больно. — Он показал рукой чуть ниже уха и скривился.

— При свинке ничего не болит, просто опухает шея и от больного можно заразиться.

— У меня незаразная свинка. Хотя заразила меня свинья. — Слово «свинья» он произнес многозначительно. — Передай Вите, что мне нужно его видеть.

И он пошел, насвистывая, небольшого роста, с высоко поднятой головой.

Когда я передала Вите его просьбу, он, не ужиная, помчался к Славке.

А вернувшись, сказал с завистью:

— Люди настоящими делами занимаются.

Я усмехнулась:

— У Славки «настоящее дело» — болеть свинкой.

— Много ты знаешь! Нет у него никакой свинки. Он ранен.

Изредка к маме приходили заказчицы. Правда, заказы были совсем не такие, как до войны. Тогда шили наряды из дорогих тканей. Теперь несли перешить или перелицевать платье, юбку. И разговоры у них были другие, не такие, как до войны.

— Ой, Валюша! — плакалась худая, с бледным лицом женщина. — Что это делается вокруг, конец света! — Она наклонилась к маме и тихонько, чтобы даже стены не слышали, шептала: — В начале месяца всех заключенных вывезли из тюрьмы за город и расстреляли.

— Неужели это правда? — ужаснулась мама.

— Правда. Мой сосед был арестован. Жена понесла ему в тюрьму передачу. У нее, как и у всех, в этот день передачу не приняли и предупредили, чтоб больше не приносили. Там, возле тюрьмы, и узнала обо всем.

Отец поманил меня пальцем. Чтобы мама ничего не слышала — она сидела за швейной машинкой, — он шепотом попросил:

— Сходи, доченька, купи газету, только свежую, вот деньги возьми. — И сунул мне в руку легкую белую монетку.

Когда мама увидела в руках у отца газету, она не выдержала:

— Десять пфеннигов на ветер выбросили!

— В Минск прибыл Розенберг, германский рейхсминистр. Я же должен знать, что ему здесь надо?

— Так тебе и напишут.

— Напишут. Можно читать между строк. — И отец начал читать: — «Город в праздничном наряде». — Отец усмехнулся: — Хорош «праздничный наряд»! Кирпич да камни от города оставили, нарядили, ничего не скажешь. Пять домов сохранились — и те фрицы заняли. Нет, ошибся, один — битком набит белорусами, тюрьма. Это ж надо, чтоб тюрьма осталась.

— Ну, разошелся, — сказала мама, — не читай дальше.

— Как это не читай? А за что мы десять пфеннигов отдали?

В это время постучали в дверь: тук-тук, пауза и снова тук-тук. Я вскочила из-за стола и побежала открывать. Витя всегда так стучал, подавал знак: свой идет.

С Витей пришел Толя Полозов. Вид у обоих очень торжественный, не такой, как обычно. Я сразу это заметила. Казалось, они сообщат нам сейчас такое, от чего все мы ахнем. Но они почему-то молчали. Толя поздоровался. А Витя сказал мне:

— Закрой дверь на замок.

Мог бы и не говорить. Как будто я сама не знаю, что дверь все время надо держать на замке.

Хлопцы сели за стол, отец сказал, обращаясь к ним:

— Вот свежая газета. Тут сообщается о прибытии в Минск одного из фашистских заправил, рейхсминистра Розенберга. Рейхсминистр рассуждает здесь о том, что на протяжении пяти веков его народ жил в стесненных обстоятельствах, как в этой тесноте развивался мещанский дух и непонимание великих исторических идей. Этому-де теперь должен быть положен конец. Тесно вам, — пробормотал отец, — нужно занять дом соседа. Так получается? А соседа куда? Ага, вот слова из речи министра: «Понятие «Россия» больше не будет существовать в его старой форме… Мы сделаем этот край процветающим! Сделаем из него то, чего ждет от нас Адольф Гитлер!» Ну, вот, а вы говорили, ничего не напишут. Фрицам тесно, а Россия большая…