Чтение онлайн

Несколько американских миллионов, которыми распорядились со столь необычной свободой, помогли выяснить, каким образом приобреталась бывшая советская государственная собственность стоимостью в сотни миллиардов долларов. Теперь мы знаем, что ключевые решения принимались несколькими американскими экспертами вместе с «высокопоставленными представителями администрации российского президента, получившими руководящие посты в Комитете по приватизации». Начиная с Чубайса, бывшего его генеральным директором, и с Максима Бойко, исполнительного директора, ставшего осенью 1996 года вторым человеком в администрации. Самое замечательное, что и Чубайс, и Бойко, войдя в администрацию, оставили за собой руководящие посты в Центре.

Продолжать? Не думаю, что в этом есть необходимость. На наших глазах сбывается пророчество Ивана Ильина о «разрушителях России», пытающихся воплотить в жизнь свои «враждебные и близорукие планы, пользуясь постбольшевистским хаосом, выдавая разруху за торжество «свободы», «демократии» и «федерализма», приговаривая на деле народы России к смерти, отдавая успех авантюристам, жаждущим политической карьеры, и полную победу врагам России«139. Ильин написал эти слова в 1949 году, но они поразительно напоминают Зюганова образца 1997 года, утверждающего, что развал СССР – плод заговора, управляемого из-за рубежа с помощью российской «демократической» интеллигенции. Поскольку никто не сможет обвинить Ивана Ильина в симпатиях к коммунизму, я надеюсь также избежать этого обвинения. Тем более что я вовсе не считаю, будто во всем виноваты внешние силы.

Сами россияне, все, а не только интеллигенция, внесли свой решающий вклад. Быть может, именно поэтому, заканчивая книгу, я понимаю, что иногда стрелял из пушек по воробьям и из рогатки по великанам. Все участвовали в этой комедии, и все несут свою часть ответственности, большую или меньшую. И никому (это касается всех народов, не только россиян) не дано оправдаться великолепным афоризмом Ханса Магнума Энзенсбергера: «Во времена фашизма я не знал, что живу во времена фашизма». В качестве смягчающего обстоятельства они могут привести всю свою историю. Как свидетель, близко наблюдавший эту очередную драму российской истории, пытаясь как-то разделить боль и проблемы россиян, я могу только сказать, что они не хуже других народов. Они просто другие. Но они быстро усвоили уроки демократии. Если бы их не обманули, им удалось бы применить их лучшим образом. Но им не хватило опыта, они оказались безоружными и беззащитными. Что, как я уже говорил, не грех, а наследственность.

Этому историческому наследию нелегко будет сочетаться со все более ярко выраженным сходством России со странами третьего мира, который на самом деле перестал быть «третьим» только потому, что исчез «второй мир», во главе которого как раз и стояла коммунистическая Россия. Со странами, управлявшимися вице-королями и губернаторами, присланными метрополией, которым время от времени приходилось посылать на помощь морскую пехоту. Все, разумеется, не так просто, потому что у России много ядерных боеголовок и атомных электростанций, да и сама она – не затерянный в Карибском море остров, у которого в конце концов могущественные северные соседи отняли даже морскую воду за неуплату долгов. Иван Ильин утешался тем, что в силу своих размеров и богатств Россию невозможно превратить в колонию. Хуже того: претендентов оказалось бы так много, что Россия стала бы источником постоянных распрей между победителями. Как минимум она вкусила бы посмертную месть, превратившись в незаживающую язву таких размеров, что зараза от нее отравит всю планету на века.

Необязательно любить Россию для того, чтобы пожелать ей иного будущего. Достаточно любить самих себя, Запад и Восток, нашу Землю. Но Запад расширяет НАТО и обращается с Россией почти как со страной «Патриарха» Габриеля Гарсия Маркеса, сделав все для того, чтобы Патриарх вообразил себя вечным и незаменимым. И нет больше старого доктора, который, пользуясь старинной дружбой, скажет ему, что «настало время передать орудия ремесла, господин генерал, решите по крайней мере, в чьих руках вы нас оставите, сказал он ему, избавьте нас от сиротства, но он встревоженно спросил, кто вам сказал, что я собираюсь умереть, мой дорогой доктор, пусть умирают остальные, что за черт, и задиристо добавил, что позапрошлой ночью я видел себя по телевизору и нашел, что я силен как никогда, как бык на арене…«140

Прощай, Россия! Иногда страны, нации, народы исчезают, уходят и не возвращаются. Бывало, что от народа не оставалось и следа и ученым даже не удается разузнать что-нибудь о его истории. Но это – не наш случай. От России в любом случае останется память, огромная, как и ее вклад в развитие человеческой цивилизации, как ее литература, театр и наука, как ее военная мощь и ее жестокость, ее подлость и свирепость, как ее нетронутая, дикая красота и гениальная авантюрная склонность к утопии, превратившие ее в лабораторию гигантского трагического эксперимента. Только великий народ мог создать все это одновременно.

Прощай, потому что все это умирает намного быстрее, чем можно было себе представить. Другие империи и цивилизации рушились столетиями, теряя клочки своего величия в пыли времени. Но у их подданных было время приспособиться к переменам, осознать их, примириться с неумолимым ходом истории. Здесь все происходит гораздо быстрее, этот век в самом деле стал очень коротким, сокращая все события и даже само время, даже идеи. Человечество никогда не развивалось так бурно. Скорость все растет, расстояний уже практически не существует, судьбы каждого пересекаются с судьбами всех остальных, и у людей отнято даже право исчезнуть одиноко и незаметно. На Земле больше нет кладбищ слонов, и Атлантида уже не может затонуть вдали от телекамер и всевидящих электронных глаз космических спутников.

Прощай, потому что уже не видно, за что можно зацепиться, чтобы устоять против течения. В этой России, втянутой (давшей себя втянуть) все перемалывающей западной машиной, нет сил, интеллектуального потенциала, планов на будущее. Она хотела противостоять Западу в одиночку, в который раз ослепленная солнцем собственной гениальности и печальной луной собственного неизбывного комплекса неполноценности.

Прощай, ведь в конце этого века мир отбросил милосердие прошлого. Мне грустно слушать, как российские друзья – и недруги – провидят новые всплески величия, ссылаясь на свое прошлое, видевшее неоднократные падения и столь же молниеносные, необъяснимые взлеты, непредсказуемые восхождения, нежданные возрождения. Мне грустно, потому что все это уже ничего не значит, потому что ни одна историческая аналогия не выдерживает испытания новыми, беспрецедентными условиями, в которых уже не остается места чудесным открытиям гения.

Третий Рим, или вернее, страна, претендовавшая на этот титул, сворачивает свои знамена. Первый пал под ударами полчищ варваров, второй под ударами Востока, который с рождения пропитывал его. Этот Рим уничтожается на наших глазах Западом. Единственное отличие от двух других состоит в том, что падение совершается намного быстрее. И без боя. Россия со всей своей хваленой духовностью склоняется с приходом скупого царства прагматизма, успеха и материализма.

Быть может, еще есть время для мучительных конвульсий, для кровавых и бесполезных судорог, порожденных иллюзиями, которые всегда отказываются умирать. Но новый взлет маловероятен. Спад и распад – которым сами россияне способствовали своей ленью и глупым подражанием чужим примерам – только начались. За потерей Средней Азии последует утрата Кавказа. А потом россияне распрощаются с Сибирью, их подомнет самый сильный из «азиатских тигров». Это произойдет само собой, потому что Россия делает харакири на глазах у Азии и колоссальное демографическое давление китайцев скоро не будет сдерживаться уже ничем.

Александру Солженицыну, великому диссиденту, среднему мыслителю и отвратительному политику, может быть, и удалось интерпретировать русский дух, но он так и не понял, что Россия нуждалась в среднеазиатском «подбрюшье» не меньше, чем в своих киевских корнях. Отдавая в никуда, всем и никому, азиатские степи, Москва теряет саму себя. Уничтожение «тюрьмы народов» привело к созданию пятнадцати тюрем меньших размеров, но не меньшей жестокости. К тому же россияне сами оказались заключенными, после того как веками, не по своей воле, в качестве представителей авторитарного государства, были тюремщиками.

Солженицын несет свою долю моральной ответственности. Он был пророком распада. И его не оправдают его благие намерения, поскольку он сам потребовал для российского Писателя роли, выходящей далеко за рамки литературы. За ним последовала когорта эпигонов. И если пророком двигали исключительно внутренние соображения, стремление защитить чистоту и целостность российских ценностей (неважно, насколько они были таковыми), то подражатели, последователи и популяризаторы сильно подкорректировали его идеи, увеличив количество ошибок и недоразумений. Солженицын не питал иллюзий по отношению к внешнему миру, он его отвергал. Но он недооценил его жажду власти и способность к экспансии. Он тоже переоценил российскую духовность и недооценил силу Запада. Он оказался плохим учителем, подняв флаг отступления во имя будущей духовной победы и не заметив смертоносную воронку, которая неизбежно возникла бы вместо пустоты. «Демократические» эпигоны, впрочем, пошли дальше: они создали воронку своими руками, уничтожив то немногое, что Россия могла противопоставить, и склонившись перед новыми идолами, пришедшими извне.