Чтение онлайн

Ей пришлось ждать, пока Виталий принимал четырех больных. Сначала она сидела спокойно; потом, когда санитары с сантранспорта, оставив очередного больного, выходили, она встала и пошла за ними, говоря: «Мне нужно уйти!».

— Вы куда?! А ну сидите! — закричала с места Ольга Михайловна, и женщина послушно села.

Потом она стала играть с кошкой. У кошки накануне взяли котенка, она целый день искала его, иопросительно мяукала, подходя к людям, а женщина сумела ее отвлечь, и кошка разыгралась так, как не играла с тех пор, как сама была котенком.

Наконец, до этой женщины дошла очередь. Виталий прочитал направление: до войны три курса мединститута, на фронте сестрой, две контузии, не смогла продолжать учебу, конфликтные отношения с соседями, снижение настроения, суицидные мысли, бреда и обмана чувств нет…

— Как себя чувствуете, Екатерина Павловна?

Она грустно посмотрела на Виталия и промолчала.

— Тут написано, что у вас снижено настроение, но, может быть, это преувеличение?

— Вы сомневаетесь, потому что видели, как я играла с кошкой? Я умею переключаться, доктор. И вообще, нельзя себя распускать. Но чего стоит такое переключение!

— Значит, действительно плохое настроение? Тут даже пишут, что мысли о самоубийстве.

— Нет, о самоубийстве — нет. Но у меня такое чувство, будто со мной должен произойти несчастный случай. Я даже предчувствую, какой: на меня свалится балкон, когда я буду идти по улице. Глупо, правда?

— Ну, от этого никто не застрахован. Но почему вы об этом настойчиво думаете?

— Грустное настроение, представляю, что вот умру, начинаю фантазировать: а как умру?.. Навязчивая идея, так это, кажется, называется.

— Вы раньше бывали в психиатрических больницах?

— Бывала.

— Давно?

— Несколько лет назад. Точнее боюсь сказать.

— А что тогда было причиной?

— Не спрашивайте, доктор.

— Вы не помните или вам не хочется вспоминать?

— Не хочется вспоминать.

— Тогда сейчас оставим.

— Спасибо.

— У вас, кажется, плохие отношения с соседями?

— Да.

— Они, что же, плохие люди?

— Я, доктор, не люблю говорить о других плохо, поэтому я вам только одно скажу: они действительно очень плохие люди, и не спрашивайте более подробно, пожалуйста.

— Хорошо. Так что ж, Екатерина Павловна, положу я вас. Успокоитесь здесь, настроение станет лучше.

— Я согласна.

Как будто ее согласие имело значение. Но она сказала «я согласна» с таким достоинством, что было ясно, она уверена: стоит ей сказать «я не согласна» — и ее тут же отпустят.

— Доктор, простите, как вас зовут?

— Виталий Сергеевич, — Виталий едва удержался от студенческой добавки: «а что?».

— Виталий Сергеевич, у меня к вам большая просьба: мне нужно обязательно сходить домой!

Виталий не любил такие просьбы: он знал, что придется отказать, а отказывать, когда это действительно бывает важно для больного, всегда неприятно; отказывать же этой женщине было неприятно вдвойне: все ее интонации, жесты говорили о порядочности и благородстве, а когда такие люди просят, им трудно отказывать.

— А что у вас за надобность дома?

Виталий спрашивал по инерции, он знал, что отпускать больную никак нельзя, но не хотелось отказывать сразу, надо было выслушать и найти более или менее вескую причину, по которой он не может ее отпустить. Вернее, повод, потому, что причина та, что невозможно отпустить из приемного покоя больную, у которой в направлении значатся суицидные мысли.

— Я когда уходила, забыла закрыть дверь.

— Оставили незапертой комнату? Куда же санитары смотрели?

— Не совсем: наружную я закрыла… Я должна нам объяснить: я живу в большой старой квартире, моя комната — бывшая гостиная, в нее ведут три двери: одна — в коридор, а другие — в смежные комнаты, где теперь живут соседи. Дверь в коридор я, уходя, заперла, а другие впопыхах забыла. Теперь я очень беспокоюсь, потому что соседи могут войти.

— Они, что же, крадут, ваши соседи?

— Они способны на все, Виталий Сергеевич.

— У вас там ценные вещи?

— Есть и ценные, есть дорогие мне реликвии.

— Но почему вообще эти двери оказались отпертыми? Вы же ими не пользуетесь?

— Они у меня постоянно заколочены, но я собиралась делать ремонт и открыла.

— Еще не легче! Значит, вам нужно не просто запереть, а заколачивать?!

— Да. Я попрошу моего хорошего знакомого, он сделает.

— Знакомый живет в том же доме?

Зачем Виталий расспрашивал? Ведь все равно надо отказывать.

— Нет. Но он живет неподалеку.

Они помолчали. Виталий думал, как отказать более деликатно.

— Я понимаю, Виталий Сергеевич, что вам трудно меня отпустить. Но вы решайтесь. Потому что мне очень надо. Понимаете, мне очень надо! Вы будете за меня беспокоиться, я знаю, но ведь и если не отпустите, будете беспокоиться: я же буду нервничать, а какое же тогда лечение? Я вижу, в вас сейчас борются долг и человечность. Пусть человечность победит!

Она, конечно, наивно преувеличивала возможные беспокойства Виталия о ходе ее лечения: почти у всех больных свои беспокойства, свои боли, и если со всеми переживать их беспокойства и боли как собственные, не хватит никаких душевных сил.

— Екатерина Павловна, может быть, нам удастся найти компромисс между долгом и человечностью: у вашего знакомого есть телефон?

— Есть.

— Позвоните ему, пусть он пойдет и заколотит что там нужно.

— У него нет ключей.

— Может, он будет настолько любезен, что зайдет сюда и возьмет ключи?

— У меня их тоже нет: я отдала ключи своей знакомой.

— Выходит, если бы я вас отпустил, вам надо было бы сначала ехать за ключами, потом к знакомому?