Чтение онлайн

— Лейтенант Величко имеет в виду старшего на батарее?

— Да... разумеется. Скажите, кто наделил вас правом отменять приказания старшего?

Я ответил, что осознаю опрометчивость сегодняшнего своего поступка.

— Товарищ лейтенант, покаяние, даже искреннее, не изменяет сущности того, что произошло... Рядовой, к примеру тот же ящичный, ввел в заблуждение, может быть, одного-двух орудийных номеров. Вы командир, ваш проступок влияет на личный состав огневых взводов... Не хотелось возвращаться к вопросу, который оставлен на вашу совесть, но ведь порядок подчиненности одинаков повсюду и для всех. Вы и в училище отменяли приказания?

— Нет.

— Почему же здесь, в линейном подразделении, вы позволяете себе вольности?

— Я ждал разрешения с НП, а затем, поглощенный стрельбой, упустил из виду...

— Служба... занятие серьезное... очень серьезное... «Ждал»... и что же? Командир должен взвесить всякое свое решение.

Лейтенант Величко заявил, что он, командир батареи, обязан направлять подчиненных, когда они несведущи в тех или иных вопросах, но он не намерен учить старшего на батарее азам. Рядовой состав батареи истолковал мой проступок так, будто он — лейтенант Величко — небрежно формулирует свои требования и, следовательно, должен взять долю вины подчиненного на себя.

— Это... посягательство на воинское достоинство командира... Вы понимаете?

Минуту назад я считал, что с разгрузкой снарядов покончено, но лейтенант Величко рассудил иначе.

— Невыполнение уставных норм, безответственное отношение к службе со стороны одного командира компрометирует другого... Вот причина, которая заставляет старшего говорить в повышенном тоне с младшим, а тот впадает в обиду. ...Случай ущемленного достоинства. Видите ли, начальник «оскорбил»... А почему «потерпевший» вспоминает свое достоинство задним числом, в прошедшем, так сказать, времени, почему он вынудил старшего взять на себя заботу о деле воинского коллектива? Почему он, преступая границу дозволенного уставом, толкает других на тот же путь, навязывает свои методы поведения старшему начальнику?

Лейтенант Величко относился явно критически к понятиям, которые в представлениях вчерашнего курсанта казались непререкаемыми. Я гордился тем, что привык, не размышляя, выполнять требования службы, знаю наизусть многие статьи уставов и ожидал, что точно так же поступают все люди. В моем понимании шинель должна преображать человека, сообщая ему качества, которые не практикуются в гражданской жизни. Тот факт, что гражданский человек облачался в форменную одежду, уже сам по себе наделял его силой воина, способного переносить «...все тяготы и лишения...». Командир, мне казалось, ничем особенно не отличался от гражданского руководителя, разве что не имел права пренебрегать требованиями, которые сам же предъявлял другим. Обязанность командира сводится к роли распорядителя, отдающего приказания. По его слову подчиненные немедленно приходят в движение и выполняют всякий свое «... точно и в срок...». Конечно, воин несет службу бескорыстно, побуждаемый сознанием долга и в отличие от рабочего не преследует взаимную выгоду, материальную заинтересованность, но я не придавал этому значения. Знал также, что воинская среда неоднородна, встречаются сплошь и рядом люди малопонятливые или непонятливые. Наряду с этим есть и те, кто не особенно желал или совсем не желал утруждать себя воинской дисциплиной. Словом, практическая сторона командирских обязанностей рисовалась мне в виде схемы, изобретенной военачальниками высших категорий, которые не знакомы с воинской службой. Мне просто не приходило в голову, что командовать означало буквально приводить в действие орудийный расчет, взвод, батарею, в общем, нести тяготы неизмеримо большие, чем несли подчиненные.

Воинскую дисциплину в училище мы принимали как символ веры. Моральный облик будущего командира выражал его способность подчиняться, соблюдать нормы уставов. Внешний вид, умение вести себя, как подобало воину, ценились наравне со знаниями ведущих предметов. Такое отношение к службе диктовалось логикой курсантской мысли. Над повышением уровня воинской дисциплины курсанта трудился штат командиров, политработников, преподавателей училища, трудился целеустремленно и без устали, но ни одна кафедра не занималась проблемой совести, изучением начал воинской этики — фактора, доминирующего в области морали.

Лейтенант Величко полагал, что уставные нормы, даже если они соблюдаются в точности, часто не обеспечивали единства взглядов среди должностных лиц, ибо дисциплина — понятие двоякое. Чьи интересы в каждом конкретном случае преследовал военнослужащий — общественные или личные? Призывая к повиновению, командир обращается преимущественно к чисто человеческому свойству личности — совести подчиненных. Требования службы подлежат выполнению — это понятно всем, но не все наделены совестью — чертой натуры, заставляющей порядочного человека стыдиться низких поступков, таких, которые классифицируются как ненаказуемые, но в сущности своей являются таковыми. В то же время лейтенант Величко считал, что, изменяя методику требований, нельзя добиться соблюдения уставных норм, если воинский коллектив, каждый орудийный номер в отдельности не заинтересован лично в дисциплине и не находит в работе побуждающих к повиновению начал. Дисциплина, приверженность к уставному порядку, по его мнению, возбуждает сознание воинского достоинства личности, если ей дороги общественные идеалы.

— Скажите, почему старательный воин не распространяется о своем достоинстве? И почему ленивые люди твердят об этом? Добросовестная служба не нуждается в публичных признаниях, ее видит всякий... Праздный человек, эгоист, безразличный к другим, всегда занят одной мыслью: как обмануть окружающих, скрыть свое безделье. Самый верный способ... фраза... Вот он и ссылается на достоинство. Но это ложь... ущемленное достоинство есть всего лишь повод, притянутый за уши, чтобы отвести в сторону обвинения... Во-первых, начальник позволяет себе грубости, повинен сам в злоупотреблении предоставленными ему правами и, следовательно, нарушает закон дисциплины. Во-вторых, с обиженного у нас меньше спроса... Видите, как легко переложить ответственность с больной головы на здоровую?..

Позабыв правила субординации, я спросил:

— Неужели нельзя вывести хитреца на чистую воду? Лейтенант Величко помолчал:

— Вы не понимаете... Разумеется, можно, но жизнь непрерывно течет, не останавливается перед клеветой... течет дальше... пока длится разбирательство, если, конечно, оно вызовет интерес, правый должен носить ярлык виновного... предубеждение пускает корни... попробуйте спорить с молвой, доказывайте... а негодяй окружен все это время сочувствием... И потом... неловко ведь тем, кто порицал, признать собственную оплошность, и они нередко мирятся с подлостью, делают вид, что ничего не произошло. Вас скомпрометировали? Пустяки. Руководство лично против вас ничего не имеет. Наказать клеветника? А за что? Он ведь тоже человек... ошибся и т. п.

Командир батареи говорил, как по телефону, выдерживая паузы, будто его слова передавались на огневые позиции. Некоторые его суждения представлялись малопонятными и необоснованными, но возражать я не решался.

— Что же означает, по-вашему, воинское достоинство? — лейтенант Величко ждал ответа.

За время службы в училище я не раз слышал разговоры на эту тему среди курсантов. Причиной их чаще всего служила дисциплинарная практика младших командиров — строгость мер и тон обращения. Наш взводный арбитр, лейтенант Патаман, с присущей ему решимостью легко примирял враждующие -стороны и, по своему обыкновению, исходил из того, что устав обязывает всех беспрекословно блюсти дисциплину, предписанную курсанту. Но ввиду того что повод к взысканию подавал подчиненный, вина ложилась на него. Лейтенант Патаман считал предосудительным поощрять чрезмерную амбицию лиц, неспособных вести себя подобающим для будущего командира-артиллериста образом. Что же вкладывалось в понятие воинского достоинства? Продуманного ответа у меня не было. Лейтенант Величко не стал дожидаться.

— Достоинство... есть не что иное, как печать, оставленная в сознании воина усилиями, которые принесены по чистой совести в доказательство солдатской верности присяге... и, поскольку служба не возмещена... в памяти живет и не стирается с течением времени... бередит душу... напоминание о том, что нет иного пути, кроме того, которым шел воин. И нет иной меры его поступкам...— лейтенант Величко умолк, глядя перед собой с выражением человека, охваченного сомнением — стоит ли открывать душу малознакомому человеку.— Я участвовал в финской войне в должности старшего на батарее... У меня за четырнадцать лет службы сложились твердые убеждения о долге и дисциплине, о собственной личности и о других людях. Я не могу позволять себе поступки, противоречащие требованию воинских уставов... а равно оставлять без внимания таковые со стороны лиц, за службу которых несу ответственность. Не могу, даже если бы хотел. Это было бы отступничество... шаг, равнозначный отказу от правил, которым я следовал как военнослужащий, во имя которых рисковал головой на фронте и служу нынче.— Лейтенанта Величко явно беспокоит отсутствие опыта у его ближайшего помощника,— всякая сделка артиллерийского командира с нарушением дисциплины доказывала, что он не понимает службу либо лишен волевых качеств, необходимых для выполнения обязанностей старшего на батарее. Воин, не подготовленный, скажем, в строевом отношении, не способен обслуживать орудие. Снижается боеспособность всего орудийного расчета в целом. Вы понимаете почему?

— По-видимому, замедляется темп работы орудийных расчетов при ведении огня.

— Ну вот,— произнес удовлетворенно лейтенант Величко, поднялся, прошел из угла в угол. Выцветшее хлопчатобумажное обмундирование сидело на нем ладно, крест на крест ремни полевого снаряжения, почти не заметна помятость ткани, не то что у людей, далеких от службы. Им чуждо понятие симметрии — поясной ремень ослаблен, лямки на плечах — одна назад, другая сползает обратно. Вся одежда на нем наперекос, все невпопад, мешок, да и только. Ему все в тягость — и застегнутый воротник, и ремни, и оружие, и экипировка — случайный груз, назначенный кому-то другому, избавиться бы от всего этого поскорее.— Скверно то,— продолжал лейтенант Величко,— что вы слишком молоды, но что делать? Нам тянуть вместе лямку, как говорят орудийные номера, обученные, разумеется.— Вернувшись к столу, он открыл одну из книг. Кожа истерлась по углам, выделяются тусклым золотым блеском тисненые буквы: Лукреций «О природе вещей». — Вы читали?