Чтение онлайн

– Готовы? – переспросил Бек. Я думала, что после этого он начнет изображать умирающего лебедя, как перед Аликом из морга, но он только взял мою руку и сжал в своей левой. Я ясно при этом почувствовала что-то твердое, негладкое в ладони. Змейка! Мне так захотелось ее увидеть, что я тоже сжала его руку, горячую и твердую. Лучше бы я тогда убежала! Что за глупая страсть к побрякушкам!

Я настолько осмелела, что, когда Бек вывел меня из-за стола и направил в один из темных углов, я отважно пошла за ним. Я казалась себе сильной и дерзкой. Я не была больше героиней Хичкока, которая только и знает, что оглядывается, чтоб тут же завопить не своим голосом. Нет, я была теперь скорее героиней боевика. Эта героиня всегда лезет на рожон, суется на всякие заброшенные склады, на кладбища, в пустые сталелитейные цеха и в угрюмые пещеры, пользующиеся дурной репутацией. Она много и хорошо бегает. Она не вопит, а лишь чувственно задыхается, когда ее начинает душить вампир или гвоздить чугунная балка. От вампира и балки она в последний момент всегда уворачивается и снова бежит, бежит. Одежда ее при этом как-то всегда одинаково рвется и истрепывается, так что ближе к финалу она обычно остается в неком подобии бикини и снова бежит, бежит, сверкая длинными гладкими ляжками. Когда я отправилась с Гарри Ивановичем беседовать о неведомом в темный угол, я вовсе не думала, что дело у меня дойдет до ляжек, но немного все-таки трусила. Обстановка уж больно зловещая. Три свечи оплывали, и пламя их мелко дрожало, как в тике. Сладкий дым извивался под потолком путаными длинными прядями. Тишина стояла полная, только очень далеко, за дверью, в другой жизни, беспечно гудел лифт.

Я с удивлением обнаружила, что угол комнаты у Бека выстлан чем-то темным и мягким. Бек решительно толкнул меня в это мягкое, и я неловко упала, хотя не ушиблась. Бек растянулся тут же, рядом. Мне это как-то не понравилось. Я читала о психотерапевтах, под видом лечения обесчестивших толпы доверчивых пациенток. Со мной такой номер не пройдет! Чтобы меня за мои же триста рублей (пусть Наташкиных!) отоварил какой-то облезлый брюнет? Нет уж! Я приготовилась в случае опасности провести прием в нужном направлении.

Но опасности не предвиделось, во всяком случае, опасности такого рода. Гарри Иванович возлежал рядом со мной задумчиво и смирно. В тусклом свете свеч я разглядела, что он немолод. Множество крупных и мелких морщин проступило на его лице. Не старик, конечно, но очень видавший виды тип. Под синтетическими брюками просматривались невероятно тонкие, сухие скрещенные ноги в аккуратных черных ботинках. Я вспомнила почему-то черта из Гоголя. Но у того было свиное рыльце и вид очень комичный, а в Гарри Беке ничего комичного не было. В ту минуту он очень походил на живую мумию, которая дышала, едва заметно подрагивала веками, но ее темная ссохшаяся плоть была бесчувственна, волосы мертвы и тусклы, а движения исходили не из сложной теплоты жизни, копящейся и кругообращающейся в каждой живой клетке, а из какого-то грубого и мощного внешнего источника вроде электророзетки. Это впечатление усиливали треск и мельчайшие точки разрядов. Они бегали и плыли у меня перед глазами, как те мушки, что появляются от утомления или сильного удара по голове. Этот эффект я списывала на несовершенство синтетических пиджачных тканей.

Вдруг, не приподнимая век, Гарри Иванович слабо улыбнулся, и тотчас же моя мигрень ожила и яростно заколотила в висок. Мне стало страшно. Чего я жду? Надо узнать все, что мне надо, и бежать отсюда со всех ног. Я взяла левую руку Бека и поднесла к глазам. Змейка была на месте! Но та ли это змейка? Никаких красных глазок, никакого жальца, никакого ехидства в острой головке – ничего, что так поразило меня позавчера в троллейбусе. Эта змейка, тоже золотая, вся в узорных мельчайших чешуйках, уютно обвилась вокруг пальца Бека – худого пальца с длинным, загнутым внутрь, к ладони, ногтем. Змейка мирно посасывала кончик собственного хвоста и, казалось, дремала, как и сам Бек. Нет, эта змейка другой породы, и узор на ней другой. Но каковы бы ни были детали шкурок золотых гадов, подобные перстни вряд ли у кого-то еще есть в нашем городе. Этот странный человек неизвестно зачем затащил меня в потемки, и если я бессильна разобраться в происходящем, то я еще вполне в своем уме, чтобы быстренько отсюда уйти.

Тут Бек открыл глаза. Обыкновенные глаза, карие, в красных жилках. Зато зрачки разверзлись страшной глубиной, и меня понесло прямо туда, в темноту, как в водоворот. Вокруг замелькали и закрутились пыльным мусором обломки понятного и знакомого мира. Сейчас я думаю, это просто голова у меня тогда закружилась, хотя бы от духоты и дымных курений. В темноте-то я и потеряла представление, где верх, где низ, а только понимала, что падаю куда-то и не имею больше ни веса, ни воли. Свою руку, ту, что со змейкой, Бек поднес к моим губам, и я поцеловала ее с непонятным благоговением и даже потом вытерла след своей помады с сухой мумийной кожи. И откуда взялось у меня тогда это пошлое подобострастие? Я, не отрываясь, смотрела в лицо Бека, прямо в его глаза, а глаза эти стали страшными – кровавые жилки на белках ветвились, множились, лопались, а зрачки-дыры все расширялись. По сторонам глазеть я больше не хотела – очень уж жутко было видеть крутящиеся вокруг меня обломки лиц, вещей, голосов. Я, например, мельком увидела уносящуюся в темноту пухлую книгу со стола нашей директрисы Валентины Ивановны. В эту книгу она всегда что-то записывает, когда вызывает на проработку и угрожающе выкладывает бюст на стол. Книга кувыркнулась прямо передо мной, одна страничка отогнулась, и я прочитала – вы не поверите! – совершенно непечатные слова. Промчалась и элегантная жилетка Евгения Федоровича Чепырина. Пуговицы от жилетки отдельно, роем, крутились около нее. И еще было что-то такое же противное... Ужасное лицо Бека давало мне опору в пространстве. Я чувствовала, если я оторвусь от него, я погибну, сама рассыплюсь в куски. Я тесно прижалась к Гарри Ивановичу. Он, как булавками, колол меня своими электрическими искрами и придерживал мой бок рукой. Мне было страшно, а боку больно. Никакого банального изнасилования, зато рука Гарри Ивановича – та, со змейкой! – прожгла, казалось, мою руку и уже вонзалась куда-то в глубь бока, причем так легко, будто я была из чего-то податливого и разреженного, как туман. Иногда я совершенно растворялась в темноте и переставала себя осознавать, но иногда возвращалась боль, и я понимала, что боль – это я. Как только кончится боль, меня не будет. Потому, когда сквозь последние, слабые уже отголоски боли донесся со стороны, как чужой, мой собственный крик ужаса, я рванулась изо всех почти исчезнувших, изменивших сил. Рванулась я сама не знаю куда, делала какие-то шаги в воздухе, а в ответ пушечно загрохотали три падающие свечи, и стеклянный шар мыльным пузырем покатился вверх – или это был низ? Меня уже несло сквознячком, несло, я знаю, в верном направлении – к свету, к жизни, на воздух. Я поняла это, потому что зыбкие ленты дыма загнулись у меня над головой, опережали меня, текли вперед, показывали дорогу.

Из проклятой двери я выбралась на четвереньках. В прихожей Гайковых никого не было, даже Наташка ушла. Я схватила свое пальто и без всякого лифта, на подгибающихся ногах низринулась с девятого этажа. Ступеньки, казалось, вели не вниз, а наверх, до того тяжело мне было бежать. Но я все-таки выбралась из подъезда и всей грудью вдохнула прохладный пыльный воздух с сильным привкусом бензина. Городской воздух сентября – о, блаженство! Мне сразу стало легче. Я добрела до чахлого бульвара Энтузиастов и опустилась на скамейку. Мое сердце все еще стучало и подпрыгивало где-то в горле, но выяснилось, что мир еще существует, а не вылетел в черную дыру. От этого делалось весело.

Я пошарила у себя в сумке. Хотелось найти косметичку и глянуть в зеркальце, насколько ужасно я выгляжу. Может, я вся седая, как Хома Брут? Вместо косметики я наткнулась на леденец «Барбарис». Я сунула его за щеку. Кислющий! Теперь ясно, что я жива и, кажется, здорова. И с Гарри Беком все ясно! Этот гнусный шарлатан одурманил меня своим дымом и попытался меня изнасиловать. Впрочем, разве попытался? Если и попытался, то как-то очень странно. Явный извращенец! А главное, это он – капитан Фартуков. Вернее, никакого Фартукова не существует. А что, если существует? И Бек стащил у него визитные карточки?.. Да нет, карточки ведь тоже не существуют... Но Фартуков умер! Или не умер?..

Я снова запуталась. Даже на минутку показалось, что тянет откуда-то сладеньким бековским дымом. Не могло этого, конечно, быть, разве что кто-то поджег ближайшую помойку. Я решила рассуждать логически. Итак, если Бек – не капитан милиции, то молодой человек в белом плаще – не маньяк? Это было бы для меня большим облегчением. Бек назвал какую-то фамилию, кажется, Цедилов. Торговал себе некто Цедилов кремами и вдруг ни с того ни с сего получил по голове ведром с песком. И к тому же сумки с товаром лишился. Бедняга! Однако он тоже пугал меня, бормотал о грядущей опасности. И с Беком он все-таки как-то связан. Какие у них счеты? Катят зачем-то бочку друг на друга... Нет, Бек будет поопаснее Цедилова: он чуть меня не уморил, тогда как Цедилов, наоборот, приводил в чувство после обморока, и ничего плохого мне не сделал. Правда, была подозрительная молния, но это ведь явление природы?

Уяснив понемногу, что жить дальше можно, только надо быть поосмотрительнее, я довольно бодро проследовала домой. Ничего страшного! А баул с кремами я при первом же удобном случае верну хозяину. Я ни минуты не сомневалась, что такой случай представится.

В свою квартиру я вошла с единственным желанием расслабиться и все забыть. Однако, наоборот, пришлось напрячься. Пока я искала приключений у сомнительного шарлатана, в моей квартире кто-то побывал. Кошачий песок после Цедилова я так и не вымела – мы с Наташкой немного потоптались здесь же, в прихожей, и ушли к Беку. А теперь и на кухне, и в комнатах было полно песку! Тут явно бродили туда-сюда. К тому же исчез баул маньяка (или не маньяка? я уже не могла разобраться!). Я начала было привычно, в который уже раз за последние дни, каменеть и дуреть от ужаса. В нормальном состоянии я бы сразу сообразила, в чем дело, но тогда я стояла и обмирала довольно долго Наконец мою голову посетила здравая мысль. Чтобы ее проверить, я снова прошлась по квартире. Так и есть! Никаких сомнений! Полное отсутствие в холодильнике котлет, нажаренных мною накануне, а также оранжевая лужица несмытой мочи в унитазе красноречиво свидетельствовали: баул мог взять только один человек. О, как я знаю этого человека!

Глава 7

История моей глупости

Если кто-то уже понял, что глупости я делаю не по глупости, а в основном из чувства долга и еще черт знает почему, тот спокойно может пропустить эту главу. Я бы и сама должна была так поступить и прямо перейти к последующим событиям, однако человек, стащивший баул, слишком основательно отравил мне жизнь. Я не могу просто объявить: баул взял мой бывший муж Сашка Седельников. Непонятно будет, почему я так решила. Надо ведь знать, что Седельников... Или уж сразу по порядку?

Как и все неудачные браки, это был брак по любви. Африканской дикой страсти, правда, не было. Я, молоденькая и прехорошенькая, спокойно радовалась жизни, поклонников у меня было полно, однако ни с того ни с сего мои подруги вдруг начали выходить замуж. Иногда приходилось веселиться на трех свадьбах в неделю. Просто массовый психоз какой-то! А я как же? Ведь мне уже девятнадцать! Я оглядела ряды поклонников – там все сплошь ерунда. Положение безвыходное. Тупик!

И тут появился Сашка Седельников. Уж и не помню, каким образом он, выпускник политехнического, забрел на девичий филфак. Главное, с первой же минуты знакомства он принялся неистово меня завоевывать. Он ослепил и оглушил меня, потому что безумствовал. Как нравятся дурочкам все эти дешевые шикарные глупости – падание на колени, прыгание с моста в неглубокие водоемы, ежеутренние записочки в почтовом ящике. Цветы Сашка дарил снопами. О, эти ведра роз и тюльпанов (как назло, предыдущий мой поклонник – чудесный юноша; сейчас он управляющий банком – изводил меня дежурными полусухими гвоздиками в целлофановых трубочках)! В мой день рождения Сашка ночью вполз по водосточной трубе на четвертый этаж, прошел по карнизу и привязал к ручке моего окна громаднейшую связку воздушных шариков. Сбоку болталась записочка «Я люблю тебя, Юля!» Те же слова, но написанные белой нитрокраской, очень красивыми огромными буквами, в то же утро появились перед моим подъездом на асфальте. Их полустершиеся остатки до сих пор из окна своей кухни видит мама и горько качает головой. Ведь Сашка всех тогда очаровал, причем не одними сумасбродствами. Он еще и высок был, и широкоплеч, он водил за собой табуны друзей и делал для всех жизнь праздником. А какая была улыбка! Я думала, что именно за таких и выходят замуж. Что думал Сашка, я не знаю, но мы поженились. Зачем? Почему? Теперь я догадываюсь: мне льстило Сашкино ухарство, он же просто хотел со мной переспать. Помню, тогда он все уговаривал меня заглянуть на квартиры своих бесчисленных, временно отсутствующих друзей. Еще ему горячо хотелось сплавить мою бабушку на скамейку у подъезда, чтобы потом быстренько, на тахте... Тахта эта была главной мукой и соблазном его жениховства. Так на ней ничего и не вышло: я не смела позволить ему расстегнуть третью пуговицу или застежку на лифчике, пока бабушка гремит посудой на кухне, а мама читает в гостиной «Новый мир». Пришлось пожениться. Вот они, глупые фотографии, где я вся в белом, с целой копной тюля на голове... Этого тюля я хотела куда больше, чем объятий на тахте!