Чтение онлайн

В середине марта Синтия поехала в Велфорд на торжественный обед, который в ее честь устраивала мать. Миссис Мур созвала всех своих старинных подруг по благотворительной деятельности — сейчас этот были в основном вдовы — и немногих оставшихся в живых членов бридж-клуба, в котором когда-то состояли и они с мужем.

Сидя в гостиной материнского дома (оконные стекла и хрустальные конфетницы сверкают, плинтусы свежепо-крашены, розы распустились как раз в меру), Синтия ловила оценивающие взгляды гостей и видела, как они исподтишка перешептываются, хотя при этом все одобрительно кивают головой и без конца повторяют: «Ах, Синтия, ах, дорогая».

Одна из дам задержала ее руку в своей и в прямом смысле слова пересчитала бриллианты в ее обручальном кольце. Другая пощупала бархат жакета и сделала ей комплимент по поводу умело подкрашенных волос. Миссис Каллаган чуть не сняла с нее ожерелье, чтобы оценить блеск жемчужин, потом устремилась в холл посмотреть ее норковое манто и стала просить Синтию тут же надеть его для тех, кто не видел. Синтия отказалась: слишком жарко. «Пожалуйста, ну пожалуйста, ну же!» — не то упрашивали, не то приказывали они.

Она сдалась. Улыбаясь и обливаясь потом, она старалась не выходить из себя, пока они гладили мех, поджимали губы, критически склоняли набок головы и изумленно разводили руками. Кто-то из них ездил в кругосветное путешествие, кто-то проводил каждую зиму во Флориде, но баснословный финансовый (и моральный) взлет Синтии Мур затмил всех и все. По их понятиям.

Прощайте, Муры-бедняки. На сцену выходит везучая Синди.

Миссис Мур, слегка ошалевшая от лавины доброжелательных чувств, обрушившихся на ее дочь, звенящим голосом пригласила всех к столу. Они гуськом потянулись в столовую. Салфетки сложены шатром, а букет в центре стола составлен в лучшем цветочном магазине.

Усадив Синтию во главе стола, миссис Мур, не дожидаясь, пока все займут свои места, стала нарезать сочный пирог-киш со спаржей и накладывать салат. Она светилась от гордости. Время ли теперь вспоминать, что когда-то она недолюбливала Клэя и не доверяла ему? Теперь это уже не имело никакого значения. Ее друзья наконец приняли Синтию и стали относиться к ней с уважением.

Такой счастливой миссис Мур была только однажды — в день свадьбы Памелы с ее инженером.

Клэй ел все больше и больше. Раз-другой Синтия подумала, что так и умереть недолго. Его часто мучила одышка. Сердце и легкие наверняка не справляются со всеми этими фунтами лишнего веса. Представьте себе, что каждые семь лишних фунтов — это толстая телефонная книга, которую вы повсюду таскаете за собой, когда-то прочитала она в брошюре одного шутника-диетолога. Если двести сорок фунтов Клэя перевести на телефонные книги, то их получится столько, сколько в Америке крупных городов. Это какой же надо иметь костяк! А при этом рука у него была изящная, меньше, чем у нее.

Как-то вечером, за ужином, когда она держала его руку в своей, она вдруг явственно увидела его скелет и плоть на нем. Она представила, как он лежит в узком длинном гробу, вдвое уже чем надо, и как с двух сторон по краям выпирает его тело. Мало-помалу плоть исчезала и наконец остался крохотный скелетик, намного меньше, чем ее собственный.

О Господи, останови меня, спаси! Избавь меня от этого бреда! — дико, беспомощно, отчаянно взывала она про себя, ничем не выдавая своих мыслей, ничего не сказав, по-прежнему продолжая держать его за руку.

Он тогда рассказывал, как Джеральд нагрубил ему по телефону, а потом о налоге, который снова вырос, а потом пошел переодеться в купальный халат, потому что в брюках ему было тесно.

На другой день она отнесла шесть пар его брюк в мастерскую и попросила выпустить два дюйма в талии, чтобы он не мучился понапрасну. Она это сделала из лучших побуждений. Он рассвирепел. Орал, что собирается похудеть на десять фунтов. Как можно быть такой тупой и бесчувственной? Она обомлела. Раньше он никогда на нее не орал. Ей просто хотелось реабилитировать себя в собственных глазах, избавиться от чувства вины за те гадкие мысли, что нет-нет да и возникали у нее в голове. Но разве ему объяснишь?

У нее появилось навязчивое желание лишиться рассудка. Она замечала, что все чаще поступает вопреки собственным намерениям. Сыновья Клэя безумно раздражали ее — необъяснимо, неоправданно. Она не баловала их ни дружелюбием, ни вниманием, как, впрочем, и самого Клэя. И вообще улыбалась она, только когда разговаривала с Альфредом Лордом.

Я не хочу, не хочу быть такой, мысленно повторяла она, твердила как заклинание. Она чувствовала, что ее разрывают надвое. Но кто? И зачем? Она не могла, не хотела отвечать на эти вопросы. Ей казалось, будто ее подвергают мучительной пытке на дыбе. Воображение рисовало какую-то сложную деревянную конструкцию с веревками и блоками — средневековое, страшное и до жути реальное орудие пыток. А внутри этой конструкции — ее обнаженное тело, кисти и лодыжки закреплены хитроумными узлами, она извивается от боли в лопающихся от напряжения мышцах, руки и ноги все сильнее растягиваются в разных направлениях, но не разрываются до конца, слишком надежно все сочленено и, несмотря на все страдания, ей не дано соскользнуть в спасительное безумие.

Неужели она обречена до конца своих дней жить с ощущением, что сходит с ума, и знать, что этого никогда не случится?

К концу марта она поняла, что Джон Роджак, скорее всего, не будет больше присылать денег на девочек.

В октябре, когда она выходила замуж, он прислал чек на сто пятьдесят долларов и записку, что потерял работу. В ноябре она не получила ничего. В декабре пришла посылка с коробкой конфет, рождественская открытка нию, на какой-нибудь курорт, — сказала она Клэю как-то утром.

Он брился в ванной, которую по ее просьбе облицевали темно-розовым кафелем, чтобы лица с утра казались посвежее.

— Да?

— Хорошо бы и мать взять с собой. Она уже два месяца не может оправиться от бронхита.

— И бросить меня тут одного? — Это было скорее утверждение, чем вопрос. Дураку ясно, что она хочет бросить его тут.

Он взял в руки бритву. Глаза на фоне ослепительно-белой пены были синие и колючие.

— Конечно, я бы не уехала, но…

— Вы вчетвером просто смоетесь, а меня оставите здесь одного вкалывать?

— Не знаю, почему нужно все именно так поворачивать. Я была бы только рада, если бы ты тоже мог поехать. — Она прислонилась к стене и посмотрела на себя в зеркало — волосы нечесанные, глаза настороженные.

— Тебе не кажется, что это довольно-таки эгоистично?

— Нет, я просто думаю, что две недели в этой квартире с девочками, которые от безделья будут постоянно цапаться, сведут меня с ума.

— А мне что прикажешь делать? — Он постучал бритвой о край раковины, потом осторожно провел ею по щеке.

— Я не виновата, что у них здесь нет друзей. Это ты настаивал, чтобы непременно отправить их в закрытую школу.

— Но ты же сама хотела, чтобы они поступили в Хоуп-Холл. Вспомни, как ты радовалась, — ответил он, сердито глядя на нее в зеркало.

Она подождала, пока он не кончит брить шею возле кадыка.

— Я не хочу торчать полмесяца в Нью-Йорке с двумя неуправляемыми подростками.