Чтение онлайн

Его привели домой и сдали с рук на руки родителям. Он осмотрелся и никак не мог понять, почему все так печальны. Когда Мина подошла к нему, он улыбнулся ей, но стоило ей протянуть руку, чтобы погладить его по голове, как он вдруг расплакался. Отшатнувшись, он сказал:

— Блюма, я не сошел с ума, я просто немного не в себе. Ты же видишь, я не пою петухом, я только квакаю…

Мина упала в обморок, и ее сразу же уложили в постель. Гиршл поднял руку, как бы отдавая честь, и произнес: «Га-га-га».

— Надо отправить его в Олеск, — посоветовал кто-то.

Это еще больше напугало родственников. Цадик из Олеска был известен способностью излечивать сумасшедших. Один Гедалья отнесся ко всему спокойно. Всю ночь он ждал несчастья, и когда ударил гром, он нисколько не удивился.

Шибуш весь вечер судачил о том, что случилось с Гиршлом, но к утру все успокоились. Если бы кто-то спросил: «Вы слышали — Гиршл Гурвиц сошел с ума?» — ему наверняка ответили бы: «Если кто-то сошел с ума, так это ты и твоя прабабка. А что ты хотел, чтобы он отрубил себе палец? Или выколол себе глаз? Это бы тебя больше устроило?»

Говорить так сограждан Гиршла побуждало то обстоятельство, что молодой человек вскоре должен был предстать перед призывной комиссией, небывало строгой и неподкупной, а физически он был абсолютно годен для воинской службы. По общему мнению, он притворился сумасшедшим, чтобы избежать призыва в армию.

Года два назад для беспокойства не было бы никаких причин: когда прибывала призывная комиссия, шли к соответствующему человеку, и тот брался все уладить с членами комиссии, которые давали освобождение от армии. Нельзя, правда, утверждать, что все шибушцы избегали солдатчины таким путем. Встречались и подлинные инвалиды, которых все же призывали в армию, но только для того, чтобы вскоре отослать домой, ибо кайзеру такие солдаты не нужны были. Бог знает, почему нынешняя комиссия взяток не брала. Вначале в Шибуше решили, что это просто слух, распространяемый посредниками, желающими набить себе цену. Вскоре же из других городов стали поступать сведения о расстрелах за взяточничество.

Доктор, которого пригласили к Гиршлу, спросил его, сколько лет кайзеру.

— Половина восьмого, — ответил Гиршл.

— А как вас зовут?

— Половина восьмого, — повторил он.

Врач подумал, что Гиршл не знает немецкого, и задал ему тот же вопрос на идише.

— Половина восьмого, — твердил Гиршл. Так он отвечал на все вопросы.

Врач осмотрел глаза Гиршла, пощупал его пульс, выписал рецепт и заявил:

— Если это не поможет, попробуем что-нибудь еще.

Но и второй, и третий рецепты не вернули Гиршлу рассудка. Не лучший результат дали и лекарства, прописанные другими врачами, приглашенными для консультаций. В конце концов было решено везти его к специалисту в Лемберг.

Итак, через два дня, после того как Гиршл заболел, его родители отправились с ним в Лемберг, взяв с собой платного компаньона, который должен был следить за больным. Компаньон оказался ненужным. Гиршл никому не причинял хлопот, не кукарекал и не квакал. Всю дорогу он молчал и одному Богу известно, о чем думал. Родители называли ему все станции по пути следования поезда, но он не давал себе труда поднять глаза, посмотреть. Время от времени Цирл доставала корзиночку и предлагала ему поесть. Если рука его была сжата в кулак, он не разжимал ее, чтобы взять еду, если она была свободна, он не сжимал ее, чтобы удержать кусок, а тот, который мать положила ему в рот, он не стал жевать.

Когда поезд остановился в Станиславе, Цирл удвоила свои усилия.

— Смотри, Гиршл, мы в Станиславе, — сказала она, надеясь увидеть какую-то реакцию на название города, где когда-то училась Мина.

Гиршл проявил к этому городу не больше интереса, чем к любому другому из городов, которые они уже проехали.

Цирл впала в отчаяние. Мысль о лавке только усугубляла ее горе. С тех пор как она отняла Гиршла от груди, она не оставляла лавку практически ни на день. А если бывали такие очень редкие случаи, то она не тревожилась, полагаясь на мужа и сына. Сейчас все трое уехали из Шибуша. Не воровства она боялась: Гейл заслуживал полного доверия, а за Файвлом он уж присмотрит. Никакое торговое заведение не должно оставаться без хозяйского глаза, не говоря уже о доме. Если бы прислугой была Блюма, Цирл не беспокоилась бы. Но с той, которая пришла на смену Блюме, дело обстояло иначе. По пути в Лемберг Цирл перебрала в уме людей, на кого можно было бы положиться, но Мины в их числе не было.

На станции неподалеку от Лемберга в вагон сел отец Гецла Штайна. Он возвращался из Белзы, куда ездил к тамошнему Ребе просить его, чтобы он рекомендовал шибушским евреям покупать кур у него, Штайна-старшего. Борода его была нечесана, воротник рубашки не застегнут, как принято у белзских хасидов. Белзер Ребе не пользовался большим влиянием в Шибуше, где евреи в большинстве своем не были хасидами. Те немногие хасиды, которые там жили, обычно обращались со своими проблемами в Чортков, Гусятин, Садигору, Вижниц, Утыню. Не получив поддержки у цадиков этих мест, Штайн в конце концов отправился в Белзу. Пока он рассказывал Гурвицам о своих злоключениях, в вагон вошел Себастьян Монтаг. Он ехал разведать, нельзя ли заменить призывную комиссию, которая должна была прибыть в Шибуш, другой, более податливой. Монтаг путешествовал первым классом, но внезапная тоска по еврейской речи побудила его покинуть свой вагон и обследовать соседние.

— С польским паном, — объяснил он, — хорошо пить и играть в карты, разговаривать же с ним — пустое дело. За то время, пока до него дойдет, что вы ему сказали, еврей мог бы дважды прочесть все свои молитвы. Разница в том, что, когда еврей молится, Бог порой дает ему уместный ответ, о поляке этого не скажешь.

Себастьян Монтаг очень расстроился, узнав, что случилось с Гиршлом. Он погладил его по голове, поцеловал и прочел два стиха из псалмов: один — против болезней, другой — против одержимости злыми духами, потом вернулся в свой вагон первого класса, чтобы сыграть с польскими панами в карты.

Прибыв в Лемберг, они сразу же направились к д-ру Лангзаму, пожилому невропатологу, который лечил многих душевнобольных в Галиции. Говорили, что в молодости он учился на раввина, но, явившись свидетелем плохого обращения польского врача с больным евреем — нередкий случай для тех времен, когда врачи-неевреи лечили тело евреев и вредили их душевному здоровью, — принял решение стать врачом. Очень скоро он приобрел репутацию первоклассного доктора, и люди ездили к нему отовсюду. Со временем он специализировался на нервных болезнях, которые, если сразу не принять мер, могут привести к стойкому безумию.

В отличие от тех врачей, с которыми уже встречался Гиршл, д-р Лангзам не подвергал его никаким «тестам», не задавал ему загадок, не спрашивал, сколько лет кайзеру. Он просто поздоровался с ним и спросил, как бы не понимая, зачем такой на вид здоровый молодой человек пожаловал к нему в санаторий:

— Ну-с, в чем дело?

Осмотрев Гиршла, он велел уложить его в постель, распорядился принести ему еду и питье и так заботился обо всех его нуждах, будто имел дело с гостем, нуждающимся в отдыхе после утомительного путешествия.

Д-р Лангзам ни о чем не расспрашивал и родителей Гиршла. Для него не имело значения, рассказывают они ему о сыне всю правду или нет, его не интересовали ни предыстория, ни прежнее лечение пациента. Важно было не допустить, чтобы больного поместили в сумасшедший дом, потому что там даже здорового человека могут довести до сумасшествия. Держать его следовало подальше от Шибуша, где местные ребятишки будут дразнить его сумасшедшим и бросать в него камнями, так что он никогда не поправится. Заметив в лице Гиршла сочетание кротости, покорности судьбе и печали, старый доктор немедленно проникся к нему симпатией.