Чтение онлайн

Театральность мира XVIII в., проявившаяся во всем — от монументальных декораций к спектаклям и праздничных шествий до усадебно-парковых комплексов, выстроенных по принципам театрального разграничения пространства — тонко почувствовали и отразили в своем творчестве художники объединения «Мир искусства»: А. Н. Бенуа, К. А. Сомов, Е. Е. Лансере. Старый мир на грани крушения, Франция предреволюционной эпохи — такая историческая параллель, проведенная Бенуа в циклах «Последние прогулки Людовика XIV» и «Версаль», была глубоко понятна современникам, людям начала XX в. Безмолвная красота парков и аллей, где на фоне серого неба движутся почти кукольные фигурки персонажей, достаточно одного порыва ветра, чтоб сломать величественную, но обветшалую декорацию. На Россию европейская культура барочного времени была «надета» раньше срока, поэтому обращаясь к теме русского XVIII в. Сомов и Лансере вовсе не проявляют затаенной грусти. Здесь театр жизни выглядит более естественно: смена декораций, зима и лето, пруд и каток, целующиеся за кустами-шпалерами парочки — все куда юмористичнее и жизнерадостней, чем в Версале.

Кроме театральности жизни, а также потребности образованной дамы в обязательной «паре» — как бы сценическом партнере, обеспечивающем героине на общественных подмостках некоторую долю независимости — была еще третья составляющая, оказавшая глубокое влияние на феномен женской дружбы того времени. Это общая куртуазность культуры эпохи Просвещения.

Даже внешняя, представительская сторона жизни дворянского общества носила тогда заметный, часто специально демонстрируемый налет куртуазной игры, которой требовал принятый при всех дворах Европы французский этикет. Утренние доклады министров монархи выслушивали не в кабинете, а в спальне, за туалетом. Это создавало иллюзию особого доверия, даже интимности отношений вышестоящего с нижестоящим. Той же цели служат так часто отмечаемые в мемуарах XVIII в. выходы крупных вельмож «на публику» в шлафроках, просторных халатах на меху и туфлях на босу ногу. Подобную модель поведения перенимали начальники в отношении подчиненных и даже помещики в отношении к управляющим и крепостным бурмистрам.

Однако впечатление легкой фривольности, считавшееся в свете хорошим тоном, всегда оказывалось иллюзорным: под шлафроком зачастую обнаруживался полный придворный мундир со звездами и лентами, как это часто случается на портретах вельмож «в домашней обстановке». Прием министров шел не в обычной, а в так называемой «парадной» спальне (интерьер одной из них сохранился в Павловском дворце под Петербургом).

Игра среди роскошных декораций, порождающая ощущение реальности, но никогда реальностью не становящаяся — главный постулат культуры XVIII в.

Внешняя, напускная куртуазность всей жизни в обществе накладывала и на дамскую дружбу особый отпечаток. Дуэт двух просвещенных женщин по незримым законам века должен был имитировать взаимоотношения двух различных полов. Ролевая игра «кавалер и дама» — строгая и сложная постановка, в которой талантливые актрисы могли достигнуть совершенства, а бездарные — погубить свою репутацию. Опасное скольжение на грани дозволенного и запретного, столь характерное для духа времени, лишь еще больше разжигало любопытство подруг.

Если мы внимательно приглядимся к тому, как описана дружба двух Екатерин в мемуарах Дашковой, мы увидим значительные элементы именно этой куртуазной игры. Вспомним, где, когда и при каких обстоятельствах знакомятся наши героини?

«В ту же зиму великий князь, впоследствии император Петр III, и великая княгиня, справедливо названная Екатериной Великой, приехали к нам провести вечер и поужинать. — рассказывает Дашкова в своих мемуарах. — Иностранцы обрисовали меня ей с большим пристрастием; она была убеждена, что я все свое время, посвящаю чтению и занятиям… Я смело могу утверждать, что кроме меня и великой княгини в то время не было женщин, занимавшихся серьезным чтением. Мы почувствовали взаимное влечение друг к другу… Великая княгиня осыпала меня своими милостями и пленяла меня своим разговором… Этот длинный вечер, в течение которого она говорила почти исключительно со мной, промелькнул для меня как одна минута». [21]

Задумаемся над обстоятельствами, при которых великая княгиня оказалась в доме канцлера М. И. Воронцова, дяди Дашковой. Они весьма любопытны и многое проясняют в тексте Екатерины Романовны. Например, почему цесаревна весь вечер говорила только с младшей племянницей канцлера. Самой создательнице воспоминаний кажется, что такое внимание со стороны гостьи объяснялось только заинтересованностью в разговоре с умной собеседницей. Обратимся к фактам.

Приезд великокняжеской четы состоялся зимой 1759 г. Только что прогремел заговор бывшего канцлера А. П. Бестужева-Рюмина, самого сильного сторонника великой княгини при елизаветинском дворе. Шла Семилетняя война с Пруссией (1756–1763 гг.) Противник берлинского двора, Бестужев желал отстранить от наследования престола Петра Федоровича, страстного поклонника Фридриха II, и передать корону его несовершеннолетнему сыну Павлу при регентстве матери мальчика — Екатерины. Конечно, главную роль — реального правителя государства за спиной у регентши-инострануи и малолетнего императора — Бестужев отводил себе.

Осенью 1757 г. Елизавета Петровна тяжело заболела и несколько дней не приходила в сознание. Доктора полагали, что конец близок. В этих условиях канцлер направил своему другу фельдмаршалу С. Ф. Апраксину, командовавшему русской армией в Пруссии, приказ немедленно поворачивать войска и двигаться в Россию, чтоб вооруженной рукой помешать Петру Федоровичу занять престол. Но Елизавета, вопреки всем предсказаниям, поправилась. Заговор был раскрыт. [22] Дать вразумительные объяснения, почему русская армия после разгрома Фридриха II при Гросс-Егерсдорфе двинулась не на Кенигсберг, а в Литву, Апраксин не смог. Фельдмаршал скончался на допросе от сердечного приступа, услышав угрозу начальника тайной канцелярии А. И. Шувалова применить к нему в случае дальнейшего запирательства пытки. Следствие по делу Бестужева тянулось больше года, и лишь зимой нового 1759 канцлер был разжалован и сослан в деревню.

Великая княгиня в один миг оказалась без союзников и покровителей. Сама Екатерина не пострадала только потому что успела во время сжечь все компрометирующие ее документы. Однако она находилась под подозрением, пережила два пристрастных допроса у Елизаветы Петровны и на несколько месяцев фактически оказалась под домашним арестом.

Приезд великокняжеской четы в дом нового канцлера М. И. Воронцова — сторонника Петра Федоровича — знаменовал собой внешнее примирение, произошедшее между супругами по требованию императрицы. Екатерине было позволено появляться в свете, но только в обществе мужа и только у его друзей. Приехав к Воронцовым и оказавшись в окружении враждебного клана, великая княгиня чувствует себя неуютно, с ней почти никто не говорит, и она — чтоб не потерять лицо — вынуждена целый вечер поддерживать бесконечный диалог с младшей племянницей канцлера. К счастью, для великой княгини, ее собеседница обнаружила глубокий ум и начитанность. Обеим не было скучно, и Екатерина приложила все усилия, чтоб удержать возле себя ничего не подозревавшую девочку. Если б юная Воронцова покинула ее в этот вечер, цесаревна осталась бы сидеть совсем одна, ловя на себе недоброжелательные взгляды собравшихся.

В час встречи Екатерины со своей будущей подругой великая княгиня находилась в точке абсолютного падения: ее надежды на регентство рухнули, влиятельные друзья арестованы — все надо было начинать сначала. Очарование, ум, заинтересованность, любезность — вот оружие, которое великая княгиня снова пустила в ход, чтобы завоевать себе сторонников. На этом пути она не пренебрегала никем, даже таким, на первый взгляд, малозначительным лицом, как младшая девица Воронцова. «Очарование, исходившее от нее, в особенности когда она хотела привлечь к себе кого-нибудь, было слишком могущественно, чтобы подросток, которому не было и пятнадцати лет, мог ему противиться». — пишет Дашкова. [23]

Такое поведение скоро дало свои плоды. Первое восхождение заняло у Екатерины более десяти лет, второе — всего три года. Только три года отделяют будущую императрицу от власти. Но чтоб начать новый путь наверх из политического небытия даже такому сильному человеку как Екатерина, необходима была моральная поддержка, теплые чувства, пробужденные в ком-то. Дашкова встретилась великой княгине как раз тогда, когда та сильно нуждалась в друге и прилагала большие старания, чтобы его обрести.

Теперь обратим внимание на куртуазную сторону первой встречи наших героинь. Как известно, Екатерина подарила девице Воронцовой свой веер, который, упав из ее рук, был поднят собеседницей. Об этом случае рассказывает в своих записках о пребывании в России первая издательница мемуаров Дашковой Марта Уилмот. «Некоторые особенности характера Дашковой представляются моей памяти, — пишет ирландская подруга княгини, — Она страстно любила всякую безделицу, ценную по воспоминаниям, и хранила вместе с драгоценными вещами в шкатулке, всегда стоявшей в ее спальне… Последним из ее подарков был старый веер. Этот веер был в руках Екатерины в тот самый вечер, когда Дашкова встретила ее в первый раз. Великая княгиня, собираясь ехать домой, уронила этот веер, Дашкова подняла и подала его. Екатерина, обняв ее, просила принять его в воспоминание первого вечера, который они провели вместе, в залог неизменной дружбы. Эту ничтожную вещь княгиня ценила больше, чем все другие подарки, принятые впоследствии от императрицы; она хотела положить ее с собой в могилу. Отдавая мне этот веер, она промолвила: „Теперь вы поймете, как я люблю вас: я даю вам такую вещь, с которой я не желала расстаться даже в гробу“». [24]

Комментаторы записок Дашковой обычно не предают этой детали особого смысла. Смешная часть дамского туалета, которую Екатерина Романовна из сентиментальных побуждений сохраняла всю жизнь и даже хотела положить с собой в могилу. Однако в контексте светской культуры того времени веер и все, что с ним связано, играли немалую роль. Он являлся символом женственности, как шпага символизировала мужчину. Так называемый «язык веера» — его положение в руках у дамы — были полны для благородного человека XVIII столетия особого смысла. Веер — заметная часть куртуазной игры. Оброненный дамой он мог быть поднят только кавалером, для которого она намеренно его уронила. А подаренный веер на любовном языке того времени дорогого стоил.