Чтение онлайн

— Сама знаю, что надо делать… Он устал лежать… Иди-иди, позанимайся сыном, я пойду на кухню. Кто-то ведь должен готовить еду.

Петр хотел было ответить, что готовить действительно кто-то должен — но не обязательно говорить таким раздраженным тоном, но такой разговор сейчас был бы неуместен.

Петр подошел к жене, подставил руки, чтобы принять сына, услыхал:

— Ну что у тебя за руки?! Как ты их держишь? Не руки, а вилы! Возьми нормально, как все люди… Не так, не так! Помягче, поаккуратнее!.. Да положи ты книгу! Ох, и криволапые же эти мужчины… ваше царское величество…

«Неужели и на царей кричали так?» — со смешанным чувством досады и юмора подумал Петр.

Он не раз читал и думал сам об особенной женской доле в России, о женах скифов, которых заживо погребали вместе с умершим повелителем: выбирали красавицу из его любимиц, сначала день-другой обхаживали, баловали избранницу, потом опускали в глубокий колодец, чтобы выкричалась она: «Вижу, вижу суженого моего, вижу, вижу отца моего…», и так пока не переберет всех родственников; а потом вели смертницу в новую обрядовую избу, там ждали ее пять молодцов, чтобы одарить последней любовью, выводили они ее, измученную, на волю, клали ее перед народом на землю, держали ее за ноги, а старуха знахарка набрасывала на жертву вышитое полотенце и удушала, чтобы положить смертницу на высокий костер. Он потом долго пылал вместе с частью богатств умершего повелителя, а воины справляли тризну — сутками готовы были петь, пить, плясать, окружив себя частоколом, на котором надеты были отрубленные головы врагов… Не властна была в те времена баба. Вот разве что амазонки, о которых написал Геродот. Да и амазонки сначала бились насмерть со скифами, а потом порешили отдать им свою свободу за обычную бабью, материнскую долю…

А теремные девки-затворницы да молодые жены при строгих свекровях?.. А солдатки? А вдовы?

— Ну что замечтался, уронишь ведь! Прижми его, прижми к себе поласковее, не полено… На что вы только годны — мужчины…

— Шкафы выносить во время пожара, — пошутил Петр.

— То-то и видно, — и ушла на кухню готовить. А Петр поносил-поносил младенца, разглядывая, вглядываясь, ничего не понял, кроме того, что уж очень немощным рождается человек, и положил малыша в кроватку, а чтобы он не раскричался, начал вспоминать всякие странные бессмыслицы вроде: «Кили-кили… Эники-беники, си колеса, эники-беники ба…» Когда это ему надоело, он снова взял книгу, открыл ее и начал громко читать:

— «Путешествие царя — эпоха в истории не только его страны, а и всего человечества… Английский двор видел в нем дикаря, тяготился неожиданными его выходками и, конечно, более радовался отъезду, чем прибытию. Епископ Бернет предсказывал ему или гибель или значение великого человека…»

А я тебе, сын мой, тоже предсказываю — станешь великим… Ну, скажем, летчиком-космонавтом, капитаном целой флотилии или историком вроде меня, — дурашливо-патетически заключил Петр и снова продолжал чтение, перебегая от строчки к строчке:

«…Вид, в котором царь и его спутники оставили дом и принадлежащий к нему сад в Дептфорде, был таков, что адмирал Джон Бенбоу пожалел о своем гостеприимстве. Краска была ободрана, стекла выбиты, печи и печные трубы сломаны, дубовые и сосновые перекладины в потолках выдраны. Изломаны столы, кресла, стулья и другая мебель, изогнуты крюки и прочие металлические каминные принадлежности, как-то: щипцы, лопатки и железные решетки. Эти железные предметы, должно быть, служили для упражнения богатырской силы „двадцатичетырехлетнего царя“ и его ближайших друзей…»

О, сынок, да тут бесконечный перечень отнюдь не царских, а попросту скотских деяний… У кого хватает воли распорядиться собой лучшим образом, тот воистину достигает царского, человеческого величия. Что-то очень символическое есть в том, что царь, оказывается, подарил на прощание королю Вильгельму Третьему драгоценный рубин в десять тысяч фунтов стерлингов, обернутый в простую бумагу, — величайшая драгоценность в грубой варварской оправе…

Петр приоткрыл обложку и титульный лист, остановил свой взгляд на портрете молодого царя. Он был в латах, в горностаевой мантии, стоял подбоченясь, вполоборота. Крупные локоны густых волос спадали до плеч. Губы припухшие, женственные, чувственные, нос прямой, крупный, глаза большие, мягкие и в то же время наполнены высокой и властной силой. Открытый чистый лоб украшал лицо царя, а легкие усики придавали его облику молодцеватость, дерзость рано повзрослевшего юнца, готового на любые приключения ради дам и на скорую дуэль во имя чести. На самом-то деле царь Петр никогда не носил ни лат, ни горностаевой мантии, изображенной на портрете, которая удерживалась на плече перевязью, расшитой бриллиантами. А на обиды отвечал вспыльчиво, резко, мог ударить того, кто его раздражал, кулаком по лицу или шпагой по спине, или приказывал рубить голову. Шенк польстил царю в своей гравюре.

— Ну что, сынок мой, скучно тебе слушать о царской разгульной юности?.. Какой твоя будет, хотел бы я знать? Тоже, наверно, не откажешься побуянить. Смотри, с такими теперь просто справляются. Подкатит ПМГ с «тюльпанчиком», дружинники схватят под руки и привет — пятнадцать суток, царь-государь мой. А чтобы избежать такого, давай-ка почитаем что-нибудь про царское детство, может быть царей плохо воспитывали, мы исправим, если что не так…

И Петр продолжал чтение, но уже потише, убаюкивающе, как читают детям сказки:

— «…Петр Великий родился в Москве в Кремлевском дворце в ночь на четверг 30 мая 1672 года. В отдачу ночных часов даровал бог царевича в исходе первого часа пополуночи. В пятом часу утра состоялся торжественный выход в Успенский собор к молебну, на котором присутствовали: царевичи (симбирские и касимовские), бояре, окольничьи, думные и ближние люди, стольники, стряпчие и дворяне московские в цветных охабнях».

Ну что, сынок, постанываешь да покряхтываешь? Сердишься? Ревнуешь? Не по-царски тебя встречали врач да сестра-сиделка?.. Лежи, маленький, спи, мой хороший Царевич-королевич, солнце на небе одно на всех…

«…В передней государь жаловал собравшихся водкой и фряжскими винами; заедали яблоками, дулями и грузами в патоке…»

Было, сынок, и у нас что-то в этом роде… Мы даже шампанское пили, а заедали чуть ли не селедкой с картошкой… Пропились в честь тебя — в дым… Ну, ну… не шуметь… что, понравилось чтение про царевича?.. Продолжим, чтобы начать твое царское воспитание незамедлительно…

«…Одним из блюд за обедом был требуемый обычаем при праздновании родин „взвар“, который подавался в ковшах.

С новорожденного царевича была снята мерка, и на третий день по его рождении, 1 июня, иконописцу Симону Ушакову была заказана икона на кипарисовой доске длиной в 11 и шириной в 3 вершка, в „меру“ Петра…»

Тебя, сын, мы сфотографировали обычным способом. Хоть по старым приметам считается, что нельзя фотографировать до трех лет, чтобы не сглазить. Вот и меня мама, как говорят родственники, запретила снимать на фотокарточку, поскольку выжил только я один из пяти братьев. Ну, а ты у нас парень современный, без предрассудков.

«…В субботу 29 июня, в день тезоименитства новорожденного царевича, в третьем часу дня, т. е. по нашему счету в шестом часу утра, до обедни, в церкви св. Алексея митрополита в Чудовом монастыре совершено было над младенцем таинство крещения…

В тот же день, в Грановитой палате состоялся у государя „родильный“ стол. Присутствовали все, кто обычно бывал при парадных обедах. На стол были поданы: коврижка сахарная большая, изображавшая герб государства Московского, другая коврижка сахарная же, коричневая; голова большая (сахару), „росписана с цветом“ весом в два пуда двадцать фунтов, орел сахарный большой литой белый, другой орел сахарный же большой красный по полтора пуда каждый, лебедь сахарный литой весом в два пуда, утя сахарная литая же весом двадцать фунтов, попугай сахарный литой весом десять фунтов, город сахарный, Кремль с людьми с конными и с пешими, башня большая с орлом, башня средняя с орлом, город четвероугольный с пушками» и т. д. и т. п.