Чтение онлайн

Прошел Петр по дороге еще немного. Услышал выстрелы и лай собак. Обернулся — лес вокруг. Бабахнул еще выстрел. «Неужели попал кто-то? Саня говорит, что по выстрелу можно узнать, попал — не попал. Выстрел был слишком звонкий, должно быть в воздух. Ладно, пойдем дальше. Тебе лучше, чем им».

Увидел поляну — серебряную от инея. Ковер, а не поляна. Маленькие елочки по краям, а дальше елочки покрупнее, а дальше светятся на солнце и без того огненные березы, а еще дальше высоченные стражи — ели. На этой поляне грибам расти, зайцам плясать, хороводы водить. Глядеть во все стороны — не наглядеться. Свернул Петр с дороги, пошел мимо елочек.

В кустах какие-то камни лежат. Валуны. Много валунов. Один на другом, ровный длинный ряд. Что за чудо? Кто так аккуратно их сложил? Видел Петр однажды на юге, как женщины лежали в тени под зонтиками, а мужчины таскали камни и складывали запруду. «А тут, может быть, ледник? Да нет, аккуратно уж очень все сложено. Кто-то старался, силу сбрасывал, или жирок, или дурь. Надо же — целый вал камней. А вон и канава — да это же окопчик! Аккуратненький такой окопчик. Понятно. Значит, лег ты вот здесь за камешками и ждешь, и смотришь, как птицы летают, как Красная Шапочка прошла с корзинкой, как зайчики приехали в трамвайчике. Заинька, попляши, серенький, попляши, и в это время — пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой».

Дорога свернула вправо, а Петр решил пойти по лесной тропе. Шел-шел, прислушивался, приглядывался, и вот — перед ним длинными светлыми рядами уходили в гору молодые березы. Луга, сосны и ели. И всюду — костры осин. Вороны пролетали. Рожок охотничий прогудел гнусаво и по-лесному: ту-ту, ту-ту. Ату их! Ату! И сам себе сказал Петр: «Нельзя не видеть такую красоту, нельзя лениво ходить только за грибами да ягодами, нельзя сидеть в кабинетах, да штаны протирать, да покряхтывать от одури в голове; нельзя, чтобы вокруг все камни да камни, да колеса автобусов вместо ног, — ладно, пусть будет и то и это, но чтобы обязательно было раздолье, вот эта тишина, вот эти деревья под косыми лучами солнца; нужно, чтобы собаки лаяли, ружья бабахали, мужики кричали: „Ату! Ату!“».

Повернул Петр обратно, поближе к автобусу.

Увидел — бежит навстречу вислоухая Нелька. Пасть раскрыта, язык на сторону, а глаза озабоченные, настороженные, — почуяла Петра, глянула разок и даже хвостом не качнула. Некогда, мол, занята. Пока, привет.

Набрал Петр сучков, нашел даже старый, сухой комель сосны. И невдалеке от автобуса на месте старого кострища разжег новый костер. И в это время — рожок. Зазывной, усталый. Конец охоте. Перерыв.

Стали охотники собираться помаленьку, потихоньку на поляну, будто бы нехотя из лесу выходить. Пришел Витя с красным своим козырьком. Не выстрелил ни разу и зайца не видел. Но собакой доволен. Пришел Миша в плаще и Матвеич в шлеме. Спокойный, сдержанный, прислонил ружье к дереву, сказал:

— Это разве охота! Вот в Сибири охота — да.

Пришел еще один охотник, толстый, грузный мужчина в сапогах-ботфортах, в камилавочке на лысой голове, — как знаменитый Тартарен из Тараскона, хвастливый охотник на львов. Ружье положил на землю, присел к костру:

— А я видел зайчишку. Хотел его поддеть, да не с руки было. Ну, думаю, там кто-нибудь за бугром его прихватит. Нет, молчок. А жаль. Я бы его осадил…

— Сухо. Не жируется заяц, — сказал Матвеич.

Саня пришел последним. Тоже пустой. На затылке вязаная шапочка едва держится.

— Ну что, мастера? Подкрепимся?

Достали рюкзаки, расстелили газеты невдалеке от костра, который развел Петр, разложили кто что: колбаса, лук, чеснок, яйца, хлеб, булка, фаршированный перец, картошка в мундире. Пиво и «маленькие» водочки. И стопки, граненые «стопари» на сто граммов.

Выпили все сразу. Пили смело, свободно, в охотку. А ели сдержанно — «что мы, обжоры, что ли», — каждый соблюдал достоинство, а может, просто был угрюм, раздосадован, мол, не было охоты, не заслужили мы этого пира. И разговор был вялым. Поговорили насчет собак, про их ум, верность да ласку, вспомнили разные случаи. Псы будто поняли, что говорят про них, подбежали к костру. Сели рядышком. Смотрят жадно, облизываются, а кормить их пока нельзя. Но Миша все же не выдержал, бросил своему колбасы, а потом еще поднес бутерброд на газетке. Кобель начал слизывать масло.

— Э, так не пойдет, — сказал Миша и разломал хлеб на куски.

Пес их съел старательно, аккуратно, он во всем подражал хозяину.

— Избалованный, — сказал Виктор.

— Есть маленько, — ласково согласился Михаил. — Избалуешь тут, когда на охоту раз в год по обещанию.

— А чего ж так? — спросил Виктор.

— Так сам знаешь, какая охота с этой жизнью. Не барин. Детишек надо одеть, обуть не хуже других. Вот и крутишься с понедельника до понедельника.

— А куда же ты субботы с воскресеньями деваешь? — опять спросил Саня.

— Куда-куда! Известно куда! Баба себе забирает. У нас хозяйство как-никак.

— Ох уж это мне хозяйство, — вдруг рассердился толстый в камилавочке. — На складе вертишься с утра до вечера с этой всякой ерундой. Домой придешь — снова гвозди, снова лопаты, снова только поворачивайся. Что за жизнь пошла? Ни на охоту толком не сходишь, ни на рыбалку. Куда спешим, чего толкаемся из угла в угол, черт его знает. Хоть бы какое богатство добывали, а то так, тьфу.

— Хорошо живут в Сибири, основательно, — вздохнул Матвеич.

— А мне без охоты жизнь не в жизнь, — сказал Саня. — Я хоть что разбросаю, а пойду. Я так жене и сказал. Буду ишачить сколько надо, хоть сутками, а пришел сезон — отдай, не греши. А без охоты мне жизнь не в жизнь. Спячу. Всех покусаю. Р-р-р, гав! И нет человека.

Саня встал на четвереньки и зарычал. Получилось смешно и правдоподобно. Посоветовали Сане самому побегать за каким-нибудь зайцем.

— Нельзя, — сказал Саня. — Пусть еще поживут маленько. — И закричал, заругался на свою Нельку: — У-у, дармоедиха!

Нелька отбежала, поджав хвост. Встала под старой елью и долго-долго, беззащитно и печально смотрела на всю компанию.

— Настоящая баба, — сказал Саня. — Умеет прикидываться, хитрая. За ласку душу продаст хоть кому.

— Не скажи, — пробасил Матвеич, — собака от бабы отличается многими качествами в лучшую сторону.

— В какую же это? — поинтересовался Миша.

— А вот в какую: баба приласкается, прикинется мягкой и робкой, а сама ждет, когда ты зазеваешься, чтобы сцапать тебя да на цепь посадить.

— Так-то оно так, — махнул рукой толстяк в камилавочке. — Да уж по правде сказать, мы тоже хороши. Обленились, как сурки. Мышей не ловим. Все на бабе, все хозяйство на ей.

— Не скажи, не скажи, — разгорячился Саня. — Я верчусь с утра до вечера. А все равно под каблуком. Такая уж у них порода. Это не то что вон где-нибудь на Кавказе: баба все сделала, стол накрыла и в угол… А тут мы им волю дали…

— Тоже мне, джигит, — усмехнулся Матвеич. — Жена тебе сейчас, поди, портки стирает, а ты тут бутылочку давишь.