Чтение онлайн

Не раз и не два, вспоминая об обстоятельствах своего рождения, герой восклицает: да, я не хочу помнить об этом, не хочу разбираться в этом. Тональность этих восклицаний как бы подразумевает отказ от наследия их (предыдущего поколения) нацистской идеологии. Но вот ему пришлось погрузиться в прошлое, и оказалось, что и сам он не вполне свободен от идеологии тех, с кем вроде полемизирует.

А жаль – в романе был обозначен очень перспективный, на мой взгляд, ход мысли. Он связан с образом матери героя, занимающим в системе символов романа одно из центральных мест. Писатель изображает, так сказать, типичную немку «из народа», главным событием своей жизни считающей войну, точнее – гибель «Густлоффа». Много лет она надеялась, что сын расскажет миру о той катастрофе, и, потеряв надежду, сосредоточилась на воспитании внука. Ее жизненная цепкость, пластичность и вместе с тем несокрушимость внушают герою и его сверстникам почти страх – всю жизнь проработав на социалистическом предприятии ГДР, будучи активисткой и непоколебимой сталинисткой, мать преданно хранила память о нацисте Густлоффе, тайком носила цветы на остатки его мемориала (кстати, на этих же руинах ее внук казнит «еврея»), в ней сочеталось, не противореча друг другу, советское и нацистское. Парадокс такой цельности ставит героя в тупик. В конце романа герой уже ненавидит мать – именно она сделала внука нацистом. Черты матери герой видит в своем сыне, повесившем над письменным столом фотографии Вильгельма Густлоффа и Александра Маринеско как равно почитаемых им фигур.

Обозначенный здесь ход мысли, получи он полноценное художественное воплощение, возможно, и избавил бы Грасса от необходимости размышлять исключительно в координатах или – или: Германия – или преступник, или жертва. Совместить эти понятия, осознать «преступника» еще и как «жертву» у автора не получилось; если и есть попытки представить воодушевление немцев гитлеровской идеей как национальную трагедию именно немцев, то попытки эти выглядят слишком декларативно. И только вот эта пара – бабушка и внук – могла бы вывести разговор на принципиально другой уровень. И для бабушки (у которой усвоенные в молодости нацистские взгляды не приходят в противоречие с гэдээровским социализмом), и для ее внука Густлофф и Маринеско (каким он себе его представляет) – герои. Так же как Сталин и Гитлер – великие люди. Здесь мы сталкиваемся с ориентацией на Людей Силы (если позволить себе вольное использование терминологии Симоны Вейль), то есть на тех, кто поставил себя над жизнью. С годами лобовое противостояние советских и нацистских идеологов и военных стратегов потеряло остроту, а вот то, что роднило эти идеологии, стало более явным. И для нынешнего нациста, то есть человека с комплексом государственной и национальной ущемленности, Сталин и Гитлер понятнее и роднее, чем образ Человека Жизни (человека созидания, любви, творчества, открытости другому). Отсюда исступленная, неостывающая ненависть к тому образу еврея, который создается и пестуется нацистами (и не только немецкими), как к образу «вырождения» самого дорогого для нациста – идеи чистоты нации и ее порыва к Силе. Нам никуда не деться от истории, содержащей множество свидетельств того, что любой национальной идее необходима, хотя бы гипотетически, ситуация противостояния и – соответственно – опора на идею Силы. Это героя-«либерала» логика Грасса-художника делает выродком. Выродком в буквальном смысле слова – как выпавшим из рода. А вот мать его и сын – они плоть нации. И для внука единственным способом «вернуться в род» становится в романе служение «национальной идее немцев», то есть нацизму.

В кругу этих понятий (к сожалению, только обозначенных автором в романе) и следовало, на мой взгляд, искать ответ на вопрос: почему произошло так, как произошло?

В названии романа – «Траектория краба» – автор воспользовался образом краба, который, для того чтобы двигаться вперед, производит движения, имитирующие возвращение назад. Мы обязаны возвращаться к своему прошлому, чтобы увидеть настоящее. Увы, движение вперед в осмыслении немецкой трагедии, продекларированное названием романа, осталось неосуществленным – автор постоянно соскальзывает с заявленного им уровня историко-философского исследования в историческую и идеологическую публицистику. На мой взгляд, в осмыслении трагедии «Вильгельма Густлоффа» «краб» Грасса остался в исходной точке. Это в лучшем случае.

Евгений Попов. Materia. Рассказ о непонятном // «Вестник Европы», 2002, № 7–8.

Вот рассказ, который мог бы вызвать шок в общественном мнении, если б оно, общественное мнение, у нас было и на формирование его хоть какое-то влияние оказывала бы современная литература.

Фабула: два новых героя Попова (из цикла рассказов, сочиняемых им для «Вестника Европы») Гдов и Хабаров вечером того самого 23 октября 2002 года сидят в баре Театрального центра на Дубровке в ожидании своих опаздывающих на спектакль жен. Слегка выпивают, не торопясь беседуют и рассеянно наблюдают, как по пустому – спектакль «Норд-Ост» уже давно начался – холлу какие-то чеченцы проносят бумажные мешки с надписью «Materia». Читателю ясно, что это чеченцы-террористы, что в мешках этих материя той нашей жизни, которая начнется буквально через несколько минут. Но героям до этого дела нет. Двое умудренных жизнью «семидесятника», литератор и вольный философ, лениво перебирают истории из своего прошлого и настоящего. Они оглядываются на свою молодость из 2002 года и одновременно оценивают нынешнюю жизнь оттуда, из своих 70-х. И удивительное впечатление производит этот диалог – герои размышляют о своих привязках к выпавшим на их долю временам; более того, они и говорят на языке (жаргоне) этих времен – и позднесоветского, и перестроечного, и новорусского. Но обнаруживается, что ни к одному из этих времен они не принадлежат полностью. Они наблюдают себя откуда-то издали, снаружи. У них как бы есть еще свое собственное время, которое не укладывается во времена «конкретно-исторические».

Самое интересное в рассказе – вот эта дистанция, с которой оглядывают поповские герои себя и свои времена.

Финал рассказа: появляются жены, они звонят с улицы по мобильнику, герои видят их сквозь стекло:

Конец.

То есть Гдов и Хабаров проходят сквозь ужасающую реальность «Норд-Оста» как сквозь дурной сон. Как сквозь морок. Их реальность гораздо реальнее для автора, чем реальность «материи», проносимой в бумажной мешках чеченскими террористами.

Чем это написано? Глумливой ухмылкой над несчастными, оставшимися в этом театре? Над нами, последовавшие после того страшного вечера трое суток жившими от сообщения до сообщения по ТВ?

Да нет. Никакого глумления. Напротив. Почти пафосное формулирование некой философской и нравственной максимы (лирические и иронические интонации повествователя пафоса этого не снимают, скорее – подчеркивают): человек не имеет права допускать, чтобы внутреннее содержание его жизни полностью исчерпывалось содержанием текущего момента, каким бы значительным он ни был. Мы обязаны хранить в себе жизнь, которая нам дана, во всей ее полноте, а не скукоженной от ужаса и от ненависти. Хотя бы потому, что самая действенная форма защиты жизни от не-жизни, – это предоставление жизни быть ею в полной мере.

Ход мысли для нашего времени и для, так сказать, «текущего момента» – почти еретический. А художественная реализация его на материале столь трагичном, больном, может выглядеть как вызов. При том, что Попов специально никого дразнить не собирается. Он тот, каким был всегда. Не его вина, что наша литературная журналистика всегда относила его к писателям исключительно социальной темы, отчасти к соцарту, и полностью игнорировала философские интенции его стилистики. В своем новом цикле он – лирик и философ, размышляющий о достоинстве человека в ситуации противостояния злу. Которое – достоинство – в самом уровне этого противостояния. Уровне, мало доступном сегодня и нашему обществу, и – что особенно грустно – его интеллектуалам (я имею в виду наших «новых этатистов» – Ремизова, Крылова, Быкова и др.), которые склоняются к «понятному» – противостоянию злу на предлагаемом этим злом уровне. Нынешние наши интеллектуалы согласны с тем, что мы должны «сократить» в себе человеческое и зажить по волчьим законам военного времени. Уподобиться нравственно врагу, в данном случае – нравственному уровню чеченского террориста. По сути, предлагается вариант капитуляции, пусть частичной, но – капитуляции. Любой другой вариант, поповский, скажем, действительно «непонятен». Потому, видимо, автор и определил в названии свой рассказ как «рассказ о непонятном».

Лев Гурский. Есть, господин президент! М.: Время, 2007

Новый «ехидный детектив» из «президентской серии» Льва Гурского вышел в издательстве «Время». Правда, сам президент в число главных действующих лиц, как было в предыдущем романе, не входит. И тем не менее, роман этот претендует на одно из главных мест в «президентской саге» именно как роман президентский.

Что такое президент? Человек-функция. Для современников и для истории президента персонифицирует структура и содержание органов управления государством. Иными словами, президента играет (делает) свита, то бишь структура, называемая администрацией президента. О ней как раз и пишет Гурский: одним из двух главных героев романа становится влиятельнейший чиновник из аппарата администрации, курирующий подбор кадров для руководства страной и на местах, и из Кремля. Зовут его в романе Иван Щебнев.

Противостоит ему второй герой романа – вольнолюбивая Яна Штейн, готовившая себя к деятельности юриста в «мире, в котором Фемида не обвешивает клиентов», но очень быстро лишившаяся всех иллюзий на этот счет и ставшая одной из ключевых фигур в кулинарном бизнесе ресторанной Москвы – советником, экспертом, менеджером и так далее. Поскольку люди в этой области работают нервные и амбициозные, а стиль деловых и финансовых взаимоотношений здесь окончательно не установился, героине приходится быть и экспертом, и менеджером, и юристом, и налетчицей и т. д.

В отличие от предыдущих романов Гурского здесь только два героя-повествователя, так сказать, две камеры, отслеживающие очень сложное и поначалу разветвленное на два, казалось бы, абсолютно самостоятельных сюжета действо.

Один сюжет про приключения Яны, взявшейся помочь симпатичному иноземцу-байкеру в поисках средневекового кулинарного манускрипта, составленного самим Парацельсом.

А другой сюжет целиком «государственный» – про партстроительство, укрепление вертикали власти, предвыборную подковерную борьбу кремлевских кланов и про тараканьи бега претендентов (это буквально – на своем лабораторном испытательном полигоне выборов Щебнев использует четырех тараканов).