Чтение онлайн

Данный подход подчеркивает роль когнитивных наук и теории информации для разработки эвристического подхода в гуманитарных науках, обеспечивающего возможность сконструировать «мост» между гуманитарными и естественными науками с их методами верификации научных знаний. Когнитивная история – наука, предметом которой является изучение человека как живого существа, обладающего разумом и проявляющего свою разумность созиданием целенаправленно создаваемого интеллектуального продукта. Она выявляет закономерности, которые имеют в своей основе общность когнитивных возможностей человека. Прежде всего, его способность к фиксации информации – выводить информационный ресурс из пределов биологической системы в более устойчивую материальную и обратно – вводить фиксированную информацию в свою биологическую систему. Фиксация смысла осуществляется в понятиях, интеллектуальных продуктах (вещах) и различных системах кодирования. Целенаправленная деятельность фиксирует самое себя и создает множество интеллектуальных продуктов. Интеллектуальный продукт есть, в конечном счете, та фундаментальная связь, которая соединяет социум и обеспечивает его информационный ресурс (выступающий как макрообъект истории) [40] . Благодаря этой способности человечество фиксирует свое целенаправленное поведение в материальном образе. Это делает человечество способным к самопознанию, а когнитивную историю – эмпирической наукой [41] .

Кант сказал когда-то, что больше всего его удивляет небо над нами и нравственный закон внутри нас. О. М. Медушевская возражала: больше всего удивляет способность человека видеть (различать) в этом бесконечном небе (с помощью инструментов, сделанных им же самим) то, что находится в миллиардах световых лет от нас. Мы не затеряны в космосе, но наблюдаем его и даже фиксируем свои наблюдения в материальном образе интеллектуального продукта: каждый интеллектуальный продукт, которого коснулись ум и руки человеческого существа, несет на себе точный след его создания, вполне материальный отпечаток его руки, его пальцев, а потому интеллектуальный продукт мышления уже невозможно спутать ни с каким другим [42] . Тайну человеческого мышления теория познания действительно не сможет разгадать вне когнитивной истории, запечатляющей в материальном образе созданный продукт. Создавая интеллектуальный продукт, мы ставим на нем свою индивидуальную, ни с кем другим не спутываемую подпись. Эмпирическая реальность исторического мира есть совокупность материальных объектов – реализованных продуктов (творений) целенаправленного человеческого мышления, выступающих как источники информации об этой реальности [43] .

Переход от интерпретации к пониманию возможен только при наличии общей картины мира двух индивидов, позволяющей осмыслить выбор одного из них в категориях, понятных другому. Отсутствие таких категорий делает содержательный диалог культур невозможным. Эта познавательная ситуация может быть определена как конфликт интерпретаций или герменевтический круг – попытка воссоздания логики мышления другого индивида по аналогии с собственной. Выход из герменевтического круга – возможен через соотнесение фонового знания с выраженным путем использования сравнимых категорий. Данный подход означает переход от ненаучных наивно-герменевтических приемов к когнитивным методам анализа информации, ориентированным на постижение смысла [44] . История, подобно антропологии и структурной лингвистике, обретает свой метод, становится строгой и точной наукой [45] .

Каждый новый виток информационного обмена идет не по кругу, а постоянно наращивает общий объем информационного ресурса, участвующего в информационном обмене. Есть в этой схеме преобразовательные ситуации, которые индивид совершает в глубине своего сознания. Это – идея обретения смысла, понимания, творчества, когда мысль выступает в виде идеального образа будущего интеллектуального продукта. Основы данного подхода, заложенные в феноменологической философии Э. Гуссерля [46] и методологии истории А. С. Лаппо-Данилевского [47] , получили последовательное развитие в трудах О. М. Медушевской [48] . Смысл – качественное преобразование в сознании исходной суммы данных, одномоментное изменение картины мира в сознании индивида, сопровождающееся эмоциональным энергетическим подъемом (определяемым понятием «эврика»). Постижение смысла – завершающий момент размышления, – когнитивная ситуация, в ходе которой индивид по разному группирует набор имеющихся данных, рассматривая их временную последовательность или их связь в динамической последовательности или логической ситуационной взаимосвязи [49] . Это – мгновенное выявление внутренних связей между набором исходных данных, позволяющее понять системные отношения эмпирического объекта и информационного универсума. Смысл фиксируется в вещи – реализованном продукте целенаправленной человеческой деятельности, главном материальном объекте, посредством которого в автономной человеческой информационной среде возникает феномен опосредованного информационного обмена.

Область непознаваемой умом интуиции, конечно, остается, но последовательно сужается: каждая предварительная гипотеза, озарение, догадка – немедленно фиксируется вовне, запечатляется созданием вещи – изобретением материального образа того предполагаемого смысла, который Ольга Михайловна вслед за А. Эйштейном и Г. Лейбницем считала возможным определить как «предустановленную гармонию». Отсюда вытекает два возможных результата целенаправленной познавательной деятельности: если догадка исследователя верна, – изобретенная вещь работает, эксперимент подтверждает гипотезу, если нет – процесс мышления продолжается уже на другом уровне, с учетом проведенного эксперимента, но в конечном счете общий итог позитивен – информационный ресурс человечества пополняется. Этот вывод сыграл принципиальную роль в формировании новой методологической парадигмы, сформулированной О. М. Медушевской: вводя понятие эмпирической реальности человеческого мира, можно говорить о принципиально новом «подходе к проблеме теории истории, о теории и методологии когнитивной истории» [50] .

В рамках этой теории в трудах О. М. Медушевской завершающего периода творчества проанализированы такие проблемы как информационный обмен; соотношение динамической и статической информации; психические параметры коммуникативного процесса и его инструментов; отчуждение информационного ресурса; когнитивные механизмы постижения смысла; фиксация информации и формирование картины мира; понимание и объяснение; значение когнитивной теории для научного сообщества и гуманитарного образования [51] . Эти направления исследований представлены на основании широкого междисциплинарного синтеза и опираются на достижения философии, социологии, антропологии, структурной лингвистики, истории, исторической географии, источниковедения, документоведения, архивоведения и всего круга вспомогательных исторических дисциплин.

Данные подходы помогают понять фундаментальные человеческие свойства – привносить в познание окружающего мира человеческую меру пространства (метрология, историческая география, конструирование социального ландшафта) [52] и обозначение его географических рамок, например, с помощью географических карт [53] , меру времени (хронология), изучение феномена письма и других способов кодирования информации (палеография) [54] , способность документировать познание и сохранять добытое знание в архивах на различных носителях информации [55] , реализовать «творческий союз источниковедческой мысли с практической археографией и архивоведением» [56] . В этом контексте актуальны различные формы сохранения и поддержания исторической памяти. Выступая как своеобразные точки пересечения социологических, эколого-географических, психологических, демографо-генетических проблем человеческой истории, такое научное направление как генеалогические исследования – становится неотъемлемой частью перспективных междисциплинарных направлений гуманитарной мысли [57] . История из науки, описывающей явления прошлого, становится дисциплиной, осуществляющей конструирование и моделирование процессов, упреждающее прогнозирование [58] .

Это направление является основополагающим для всех трудов О. М. Медушевской последних десятилетий, опубликованных в книге «Теория исторического познания: избранные произведения» (2010) [59] и итоговом труде – «Теория и методология когнитивной истории» (2008) [60] , сыгравшим по общему признанию фундаментальную роль в методологической переориентации всей постсоветской историографии [61] . В многочисленных комментариях отмечалось, что концепция когнитивной истории представляет собой новую парадигму, способную преодолеть существующие методологические противоречия, вывести исследователей на новый междисциплинарный синтез, открыть перспективы формирования доказательного гуманитарного знания и добиться создания непротиворечивой картины российского исторического процесса [62] . Данная теория определила общее направление дискуссий о содержании методологии истории в современной России [63] . Речь идет о появлении наукоучения, способного стать полноценным ориентиром для всех гуманитарных дисциплин, а главное – обеспечить доказательные критерии проверки достоверности получаемого знания, превратив историю в строгую и точную науку [64] .

Социология науки изучает науку как социальный институт, исследует взаимоотношение науки как социального института с социальной структурой: виды сообществ, форм коммуникации, смена научных парадигм, социальные роли ученых, ценностные ориентации, механизмы признания, отношение к другим областям знания – наука и общество, наука и образование, формы коммуникации. Наука есть социальный институт со своей системой ценностей, нормами поведения, мотивацией, карьерой и оценкой. Функция науки – получение нового достоверного знания. Открытие обменивается на признание – фактор, определяющий престиж, статус и карьеру. Смена парадигм (переход от нарративизма к когнитивной науке) ставит научное сообщество перед вполне реальной дилеммой – занятие строгой наукой (и тогда разработка методов критической проверки данных и установление критериев доказательности выводов) или искусством (т. е. следование релятивистским установкам, размывающим научные методы и оперирующим псевдопонятиями, лишенными научного значения). Выбор на индивидуальном и коллективном уровне зависит от ряда внешних факторов, определяемых социологией науки, но в то же время диктуется осознанной нравственной позицией.

Этос сообщества ученых, – подчеркивала О. М. Медушевская, – в том, чтобы передать реальное знание. Фундаментальной ценностью выступает наука, а люди сами определяют свое поведение – стремиться к добыванию нового знания или имитации этой деятельности в угоду массовому успеху или идеологическим установкам политической власти. Дилемма различения подлинной и мнимой информации, а также различных способов приспособления к ней была прекрасно понятна для ученых XX в., вынужденных скрывать свои мысли или использовать эзопов язык для придания им идеологической легитимности. «Разумеется, – писала она, – идеологические запреты диктовали специфические формы критического изложения: закрытое общество всегда имеет свои, отличные от открытого общества формы введения социальной информации в научный оборот». «Осознавая себя в принципе продолжателями методологических концепций русской гуманитарной мысли, ученые лишались возможности объективного анализа ее идей и достижений. Рассматривая проблемы русской науки как глобальные, они в то же время утратили возможность систематического обмена идеями с западной наукой. Эти обстоятельства оказывали существенное влияние на выбор тематики исследований, способы реализации исследовательских инициатив, способствовали возникновению феномена самоцензуры, ставшего отличительной чертой представителей российской науки» [65] .

Эта ситуация была прекрасно известна О. М. Медушевской, происходившей из семьи потомственной либеральной интеллигенции [66] , предки которой (по материнской линии) приехали в Россию из Швейцарии в XIX в. и добились успехов на государственной службе в Российской империи. Отец Ольги Михайловны – известный московский нотариус М. А. Медушевский – не только хорошо знал многих представителей делового мира предреволюционной России, участвуя в оформлении коммерческих сделок, но и представителей творческой интеллигенции как, например, Ф. Шаляпин и К. Бальмонт. Друзьями дома была семья историка А. И. Яковлева, ставшего крестным отцом О. М. Медушевской. А гостями – представители творческой и гуманитарной интеллигенции, например известный историк и ректор Московского университета проф. М. К. Любавский. Нет ничего удивительного, что в этой среде обсуждались все значимые проблемы того времени, как научные, так и политические, а доминирующие оценки определялись в целом идеологией Конституционно-демократической партии (партии народной свободы). Это относилось и к большевистскому перевороту и к роспуску Учредительного собрания, и к оценке установившейся диктатуры. Фактически это было хорошо известное многим представителям интеллигенции того периода состояние «внутренней эмиграции», выражавшееся во вполне критическом отношении к режиму и его идеологии, но одновременно – необходимости скрывать его в условиях коммунального быта (с сопутствующей враждебностью, слежкой и доносами) и массового террора 30-х гг. XX в. Как раз на это время пришлись школьные годы О. М. Медушевской и формирование ее научных интересов. Этими интересами был обусловлен выбор места обучения – исторического факультета МГУ, смененного позднее (в силу его эвакуации в 1941 г.) на Историко-архивный институт, по окончании которого в 1944 г. она была направлена в Научно-издательский отдел Главного архивного управления МВД СССР, где работала научным сотрудником. В 1948 г. она поступила в аспирантуру кафедры вспомогательных исторических дисциплин МГИАИ, где училась у А. И. Андреева, В. К. Яцунского, других выдающихся специалистов в области российской истории, источниковедения и исторической географии, пройдя путь от лаборанта до ведущего профессора кафедры. Основным мотивом при выборе темы научной специализации и диссертационного исследования, помимо научной значимости, всегда выступала степень удаленности от возможных советских идеологических манипуляций. Историческая география и изучение старинных карт в наибольшей мере соответствовали этому идеалу.