Чтение онлайн

Конечно, такому недостатку данных имелись объяснения: для изучения человека требовались люди-подопытные, а научная этика практически запрещала точные исследования. Никто не предоставит здорового младенца для ежемесячных спинномозговых пункций только потому, что такой эксперимент дал бы надежные результаты. Я это понимал, но, придя в науку в надежде на великий свет разума и так скоро оказавшись во мраке, основательно отрезвел. Я стал вести учет неведению: записывать вопросы, по которым не было информации, и свои любительские, полуграмотные соображения о том, как искать на них ответ.

Формально мать скончалась от пневмонии. Я уже знал достаточно, чтобы понимать, как действует каждое из прописанных ей лекарств, и читать ее судьбу по присланным таблеткам. По их форме, цвету, пропечатанным на них загадочным буковкам я распознал, когда предписанное базовым лечение от паллиативной терапии перешло к программе хосписа. Под конец ей назначали в основном седативные и антивирусные средства. Я давал их ей, потому что должен был. В ночь ее смерти я сидел возле нее, опустив голову на красное шерстяное одеяло, укрывавшее ее истощавшие ноги. Телохранителями души стояли надо мной горе и чувство облегчения. Она ушла без боли и страха, и тогда я сказал себе, что худшее позади.

Уведомление от базового пришло на следующий день. Согласно перемене статуса, мне больше не полагалось комнат, которые мы занимали прежде. Мне назначили место в общежитии и предписали готовиться к переезду в Сан-Паоло или Боготу – в зависимости от наличия мест. Я думал – и, как выяснилось, ошибался, – что не готов покинуть Лондрину. Я перебрался к другу и прежнему любовнику. Он обращался со мной бережно – утром варил кофе и занимал пустые вечера игрой в карты. Он высказал мысль, что мне не столько необходимо остаться в родном городе, где я жил с матерью, сколько важно покинуть его на своих условиях.

Я подал заявку на программы профобучения в Лондоне, Гданьске и на Луне и от всех получил отказы. За спиной моих соперников были годы школьного обучения, политические связи и богатство. Я снизил запросы, стал искать программы, нацеленные конкретно на самоучек с базового, и через шесть месяцев очутился в Тель-Авиве, где познакомился с Аароном – бывшим талмудистом, который своим умом дошел до атеизма и стал теперь моим соседом по общежитию.

На третью ночь мы с ним сидели на балкончике с видом на город. Смотрели на закат, немного зарядившись вином и марихуаной. Он спросил, чего я хочу добиться в жизни.

– Понимания, – ответил я.

Он пожал одним левым плечом.

– Что ты хочешь понять, Паоло? Разум Бога? Причины страдания?

– Просто как все устроено, – сказал я.

Браун сразу стал самой важной особой не только в группе наноинформатики и вообще научников, но и во всем зале. Со следующего дня Фонг, всегда с подозрением относившаяся ко всем научным сотрудникам, выделила его, когда охрана принесла еду. Дрекстер сидел с ним, пока не погасили свет, смеялся над каждым его словом, которое могло сойти за шутку. Саджай и Ма, устраивая шуточный конкурс певцов, пригласили Брауна, хоть он и не рвался.

Все терялись в догадках. Нас экстрадируют и отдадут под суд за погибших на Фебе марсиан; компания по дипломатическим каналам добилась нашего освобождения; между Альянсом Внешних Планет и Марсианской Республикой началась война, и мы разделим судьбу данного поселения. Моя теория – единственная, в которой я видел здравое зерно, – состояла в том, что все это время эксперимент продолжался и дал что-то новое. Опасное или чудесное, но достаточно важное и необъяснимое, чтобы выкупить нас из забвения в астерской тюрьме и вывести на свет. Марсианину требовалось что-то, известное только нам, причем требовалось достаточно сильно, чтобы забыть наши прошлые грехи. Охрана теперь чаще заглядывала в глазки над нашими головами и больше всего внимания уделяла Брауну. Не только заключенные интересовались его новым положением.

Браун тоже переменился, но не так, как другие. Он, как я считаю, использовал возможности нового статуса, но использовал рационально. Он не стал заносчивым и не повышал голос. Он не окружал себя свитой и не купался в лучах всеобщего внимания. Человек – существо общественное и собственный образ создает из той версии себя, которую видит и слышит отраженной в других. Но к исследовательской группе – к Кумбу, Брауну и Квинтане – это не относилось. Браун уравновесил доставшуюся ему власть рисками, которую она несла с собой. Он заключил негласный союз с Фонг и держался поближе к ней и ее людям, так что, надумай Квинтана или я отобрать терминал силой, нашлись бы желающие нам помешать, чтобы заслужить благосклонность Брауна.

В результате Ван Арк стал спать ближе ко мне, Квинтане и Альберто. Он не любил Брауна и был оскорблен его возвышением. Заключенные в зале разделились, наметился разрыв. В одном фокусе оказался Браун с его терминалом. В другом – Квинтана и я.

Кражу мы обсуждали, таясь. Браун, сидя над терминалом, не мог следить за нашими переговорами, тем не менее мы старались их скрыть. Я присаживался на край амортизатора, а Квинтана лежал, отвернувшись в другую сторону. Металлокерамический каркас был слишком жестким, у меня от него болела спина. Я старался говорить, не шевеля губами. Уверен, что Фонг замечала, но ничего не предпринимала. А может быть, не видела. Я боялся оглянуться и проверить.

– Надо, чтобы он спал.

– Непременно проснется, – возразил я, вспомнив совет Альберто.

Квинтана шевельнулся, зашипели провернувшиеся шарниры ложа. Браун сидел в другом конце зала, ближе к отелю. Отблески экрана выделяли тени его запавших щек и глазниц. Будь у меня подходящая аппаратура, я мог бы смоделировать его лицо, его отражающую способность, и воссоздать рассматриваемое им изображение. Я спохватился, что перестал слышать Квинтану. На мою просьбу повторить он вздохнул, очень похоже на шипение шарниров.

– Я заберу, а ты спрячешь, – сказал он. – Допрашивать будут меня. Искать там, где был я. Потом им придется дать ему другую копию. После этого мы в безопасности. Им будет уже все равно. Тогда ты его достанешь и отдашь мне. Тебе даже не придется ввязываться в неприятности.

– А если они нас накажут?

– Он получит копию. И кому тогда будет дело до оригинала?

Я подозревал, что в его аналитике есть слабые места, но не стал возражать, опасаясь, что Квинтана от нетерпения все испортит. Вместо этого я собирался спросить Альберто, считает ли он, что, предоставив копию, они утратят интерес к краденому терминалу, но сложилось так, что спросить я не успел. Наварро, одна из подручных Фонг по безопасности, подошла к нам. Я кашлянул, предупреждая Квинтану, и он сменил тему, заговорил о питательной ценности астерской пищи в сравнении с той, которой мы питались прежде, и о возможном влиянии систематического недоедания на здоровье. Наварро присела на соседнее ложе, поглядывая на охранников, наблюдавших за нами через глазки. Она молчала. Намек – за вами следят – был ясен без слов.

В тот вечер охранники вошли раньше обычного и забрали с собой Брауна. Они ничего не объясняли, просто отыскали его среди нас, кивнули на дверь и вывели его из зала. Я смотрел, как он уходит. Сердце подкатило к горлу: я не сомневался, что опоздал.

Если его увели к тому марсианину, обратно он не вернется. Когда уже к ночи Браун возвратился, на лбу у него были написаны растерянность и тревога, но терминал остался при нем.

В ту ночь, прежде чем уснуть, я признался Альберто в своих страхах, что Браун исчезнет вместе с терминалом, а я так и не увижу, что в нем.