Чтение онлайн

— Ясно!

— Понимаем!

— К чему говорить!

— Всякому честному человеку это понятно. Непонятно только Подсекину. Для него личное благополучие выше всего.

— Верно! — выкрикнул молодой голос.

И на средину круга шагнул Сашка. Люди выжидательно смотрели на парня. Сашка потуже подтянул солдатский ремень на синем комбинезоне, откашлялся в кулак.

— У меня есть одна думка, товарищи, вроде как предложение. Подсекин нас агитирует: дескать, плохое питание, Но только ты брось. Нас на это не возьмешь. Думаешь, мы все такие, как ты? Нет, брат. Это я раньше дураком был, на твою удочку пошел. Ты только о своем кармане думаешь, гнешь все ту же линию. Вот у меня есть предложение — худую траву с поля вон!

Сашка шумно вздохнул, вытер руками пот на лбу.

— Личные счеты! — выкрикнул Подсекин.

Директор улыбнулся:

— Наши личные счеты с вами — наши общие счеты. Личные дела с вами у Федора, у Саши, у Сидорыча, у меня — у всех. Вы нам мешаете работать, — сказал Головенко.

— Точно! Верно! — зашумели люди. Послышались шутки, смех. И вдруг в круг света вышел Сидорыч:

— Имею предложение. Одно слово — мы берем обязательство каждодневно скашивать по две нормы и вызываем на такое дело всех прочих товарищей, на социалистическое, стало быть, соревнование. На этом я кончаю и ставлю вопрос на обсуждение.

Головенко рассчитывал, что вопрос о соревновании кто-нибудь из комбайнеров поднимет. Но он никак не ожидал, что это сделает Сидорыч. Значит, доверяя старику трактор, он не ошибся в нем… Головенко благодарным взглядом проводил старика. И в наступившей тишине послышался взволнованный голос Лукина:

— Вот оно как, видали, ребята? Кто принимает вызов Сидорыча? Товарища Степахина? — поправился он.

Тотчас же послышались выкрики:

— От него не отстанем!

— Наша бригада не подкачает!

— Давай договор!

Теплая летняя ночь спускалась на землю. Золотистые поля потускнели. Вдали, у подножья сопок, над рекой повисло, как дым, голубоватое облачко тумана. Туда с легким свистом, рассекая прозрачный воздух, тянули утиные стайки. Несмолкающий металлический звон кузнечиков висел в воздухе.

По узенькой, заросшей пахучей полынью тропинке Головенко выбрался с поля на шоссе и зашагал по гладкому, залитому лунным светом полотну дороги, ведущей к Красному Куту. Вскоре его нагнала какая-то подвода.

— Садитесь, Степан Петрович, подвезу, — услышал он знакомый женский голос.

Янковская возвращалась из Комиссаровки. Головенко невольно вздрогнул, услышав ее голос. Он до сих пор помнил тот вечер, когда вызывал ее передавать сводку в райком, не мог забыть ее лица, как-то по-новому осветившегося тогда. Всячески старался Головенко отогнать от себя мысли о Клаве, но теплое незнакомое чувство при встречах с нею каждый раз невольно охватывало его.

Головенко забрался на мягкое сено в телегу. Лошадь пошла шагом. Телега, мягко постукивая, катилась по дороге. Клава сидела, вытянув ноги. Она глядела вперед.

— Подхлестните, Клавдия Петровна, — глядя на дальние огоньки деревни, сказал Головенко.

— Торопитесь? — не оборачиваясь к нему, спросила Клава. — А мне хорошо сейчас… ехала бы долго, долго. И думала бы обо всем. Она повернулась к Степану и тихо засмеялась.

По спине лошади скользили тени придорожного ивняка. Покойно постукивали ступицы колес. И неотступно, как бы преследуя телегу, слышался булькающий звук.

— …Брю-ю… брю-ю…

Копыта лошади ударили в деревянный настил, и колеса затарахтели по мосту.

— Скажите, Степан Петрович, о чем вы сейчас думаете?

— О вас, — признался Головенко, чувствуя, как горячая волна прилила к его лицу.

— Думаете обо мне плохо, правда?

— Нет, почему же? — сказал Головенко. Слова не шли ему на ум в этот момент.

Луна все выше и выше забиралась на небосклон у сопки, на болоте резко вскрикнула цапля. Через дорогу бесшумно промелькнула тень какой-то птицы. В деревне тявкнула собачонка. Послышалась песня и замерла вдали.

— Обо мне нельзя хорошо думать. Я очень плохая. Я говорю правду… Я не могу устроиться в жизни… Мне все чего-то нехватает.

Головенко смотрел на ее казавшееся голубоватым в лучах луны лицо, стараясь понять ее мысли, ее переживания.

Клава продолжала:

— Я всем завидую — Марье, Сидорычу, Федору, вам — у всех заполнена жизнь. А у меня?.. Это не разочарование в жизни, нет, это совсем другое. Это я даже не знаю как назвать.

Вот, когда я училась, — были какие-то мечты. Я думала, что открою что-нибудь очень важное… Я ведь кончила фармацевтический техникум. А потом — все пошло не так. Вышла замуж, приехала с Янковским сюда и превратилась сама не знаю во что.

Она замолчала и концом возжей хлестнула лошадь. Та испуганно присела, дернула телегу и пустилась, вскачь.

Головенко отобрал у Янковской возжи и сдержал лошадь.

— Теперь я не хочу торопиться… — сказал он негромко. — Еще успеем… Клавдия Петровна, вы не обидитесь, если я вам наговорю… неприятностей. Не обидитесь?

— Нет, не обижусь…

— Ну, смотрите, чтобы нам не поссориться.

— Для вас это не страшно.

Клава с горечью усмехнулась.

Головенко, собираясь с мыслями, неторопливо свертывал папиросу.

— Вы кому-нибудь говорили об этом… — спросил он, закурив, — вот о том, о чем вы сейчас сказали?..

— Нет, никому… Да и кому какое до меня дело…

— Постойте, — перебил ее Головенко. — Как это «кому какое дело»? Вам тяжело именно потому, что вы так думаете. Вы завидуете всем, а кто вам мешает стать прочно на ноги, найти себе работу по душе?

— Но ведь не могу же я быть трактористом, — перебила его Клава.

— А почему? Если захотите — станете и трактористом.

— А если я не хочу?

— Но чего-нибудь вы да хотите?

— Меня интересует фармакология, химия. А где здесь, в деревне, я найду себе работу по специальности. Профессия моя городская…

— Что же, переезжайте в город, — безразличным тоном сказал Головенко, чувствуя при этом, как тоскливо сжалось сердце.

— Вы советуете? — живо обернулась к нему Клава.

— Нет, не советую. Не советую потому, что ваша специальность нужна и в деревне, скоро нужна она будет и в Красном Куте, — не сразу ответил Головенко.