Простые люди
Шрифт:
— Вам приказывает бригадир, почему не подчиняетесь?
Сидорыч озабоченно помигал глазами — шутят или нет? Нет, не шутят: сын наклонился над машиной, а лицо у Вали серьезное, даже брови чуть сдвинуты. Собственно говоря, Сидорыч и сам был не против отдыха, от долгого сиденья на тракторе у него побаливала спина, ныли руки.
— Ты поаккуратнее с машиной, — напутствовал он всякий раз сына, когда тот приходил сменить его.
…Ванюшка с ведром в руке вынырнул из темноты, как из черной ямы.
— Что вы все сидите наверху, шли бы к трактору греться. Холодно ведь.
Валя быстро сбежала по лесенке, подошла к Ванюшке и, чувствуя на себе взгляды парня, стала смотреть, как из сплющенного ведра тонкой струйкой стекала в утробу машины светлая струя горючего.
Ванюшка закрыл крышку бака, убрал ведро, а она все еще задумчивым взглядом продолжала смотреть на то место, где только что светилась струя. Ванюшка подошел к Вале.
— Устала? — услышала она тихий и ласковый голос.
— Нет, — весело ответила она. — А ты?
— Мы же вместе, — ответил Ванюшка, словно то, что они были вместе, исключало всякую возможность усталости. Валя засмеялась и быстро и весело взбежала по лесенке на комбайн.
Жену дома Головенко уже не застал. В столовой горел свет. На столе — записка:
«Дорогой Степан Петрович, мы уехали. Пожалуйста, не тревожьтесь. Клава чувствует себя хорошо. Я скоро вернусь. Марья». И приписка: «Обязательно кушайте».
У Степана поплыло перед глазами, что-то сдавило грудь.
— Как же так?..
Он опустился на стул и еще и еще раз прочитал записку. Сколько времени просидел в оцепенении, он не знал.
Зашипели часы и мелодично пробили двенадцать. Степан встрепенулся, встал. В комнате все прибрано, только на диване небрежно брошено розовое ситцевое платье жены. Оля спала. Рядом с ее кроваткой на стульях, раскинув загорелые ножки, спал Вадик, одеяло валялось на полу. Степан осторожно накрыл мальчика. Вадик дрыгнул ножонками, снова раскрылся, почмокал губами и затих.
Степан на носках вышел из спальни. Ни спать, ни есть не хотелось.
— Что же все-таки делать? — Он машинально поднял салфетку, а там еще записка — почерк жены:
«Милый Степа, уезжаю, не беспокойся — думаю, что все будет хорошо. Скоро встретишь нас уже двоих. Ужин съешь, иначе рассержусь. Целую. Клава».
Прочитав записку жены, он неожиданно для себя успокоился. Вызвал по телефону Станишина, доложил о том, как идет работа на поле. Станишин выслушал его.
— Сколько дней вам потребуется, чтобы закончить с зерновыми?
— Два, много три дня, Сергей Владимирович.
— Хорошо, Степан Петрович. Дельно…
Головенко замялся. Секретарь райкома, конечно, знал, как идет уборка — вечером разговаривал с ним Герасимов, и он знал, что Головенко звонил по другому поводу.
— Дело тут у меня, понимаешь, — сказал, наконец, Головенко. — Короче говоря, жена в роддом уехала, к вам, в район…
— Знаю… Хорош муж, не позаботился обеспечить машиной, пришлось мне высылать свою! Ты хоть спасибо скажи.
— Так они на твоей!.. Ну, спасибо, большое спасибо.
Станишин засмеялся, потом серьезно заявил:
— Давай кончать разговор: буду звонить в Супутинку, к Голубеву. До свиданья.
Головенко повесил трубку, разделся, снял сапоги и прилег на диван. Закинув руки за голову, он лежал с открытыми глазами. Он силился представить себе Клаву в больничной обстановке и не мог. То видел ее в синем платье, как в первый день приезда в МТС — незнакомой, чужой; то застенчивой и смущенной, какой он встречал ее у Марьи; то утомленной после работы в лаборатории, с тихой улыбкой, дома. Родная! Странно: полтора года назад он не знал ее, а теперь…
Мысли спутались. «Интересно, кто же будет — сын или дочь?» — подумал он. Начали выплывать какие-то неясные картины одна за другой, — наконец, он забылся.
Очнулся Степан от того, что кто-то сказал рядом с ним:
— Уснул? Ну, спи!
«Да, надо спать», — подумал Головенко, открыл глаза и в ту же минуту вскочил: перед ним стояла Марья.
— Поздравляю, Степан Петрович, с сыном!
— Как, уже! Ты видела?
— Нет, не видела, но слышала — горластый.
Марья взволнованно прошлась по комнате и опять остановилась перед ним.
— Ну, что ты скажешь, новоиспеченный папа?
Степан молча смотрел, следя глазами за Марьей. Он силился придать лицу своему серьезное выражение, но блаженная улыбка расплывалась по лицу.
— Сын родился, значит…
— Сын…
Они так и не заметили, что впервые назвали друг друга на «ты».
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Погода не устанавливалась. Метеосводки не предвещали ничего хорошего. Хлеб убирали настойчиво. Все амбары, сараи и даже чердаки домов колхозников были засыпаны зерном для просушки. Головенко почти неотлучно находился на поле. Ночью он возвращался домой, звонил в роддом и, успокоенный хорошими вестями о жене и сыне, валился на диван, не раздеваясь.
В одну из таких ночей Головенко разбудил настойчивый телефонный звонок. В трубке раздался спокойный знакомый голос:
— Как дела, Степан Петрович? Много осталось хлеба на поле?
— Гектаров шестьдесят еще есть… Дождик вот.
Станишин молчал. До слуха Головенко донесся тяжелый гул, похожий на далекие раскаты грома. Головенко обрадовался.
— Слышишь, Сергей Владимирович, гроза, к перемене погоды… У вас как — тоже гроза?
— Гроза и у нас, — усмехнулся Станишин, — верно что к перемене погоды. Это ты правильно сказал. Погода переменится к лучшему. Надолго…
Такое рассуждение о погоде Головенко показалось странным. Он услышал голоса; очевидно, Станишин в кабинете был не один.
— Степан Петрович, найди средства завтра эти шестьдесят гектаров скосить и убрать с поля. У тебя под боком идут бои. Наши войска, выполняя союзнический долг, перешли границу. Организуйте митинг, разъясняйте людям, действуйте спокойно, понял?
У Головенко пересохло в горле.
— Сергей Владимирович, пшеницу мы уберем, она меня мало беспокоит. Но — соя! Понимаешь?